— Можно я возьму эту книжку с собой? — спросил я. — Посмотреть внимательнее.

— Бери, конечно, — сказала Нина Фёдоровна, пожав плечами. — Кому она тут нужна, хлам же.

Нина Фёдоровна, кажется, что-то почувствовала в моём молчании, потому что через какое-то время отложила газеты и посмотрела на меня внимательно.

— Ты бледный какой-то, Витя. Нашёл что-то плохое?

— Нет, — сказал я, слишком быстро. — Просто задумался.

— О чём, если не секрет?

Я чуть не рассказал ей хотя бы часть: что почерк в найденной книжке пугающе похож на мой собственный, что дата не укладывается ни в какую разумную схему. Но вовремя остановился, вспомнив, что любое такое признание тут же потребует объяснений, которых у меня не было даже для самого себя, не говоря уже про человека, искренне считающего меня просто дальним родственником её мужа.

— О доме, — сказал я вместо этого. — О том, сколько в нём всего накопилось за годы.

— Это да, — согласилась она, явно удовлетворённая таким объяснением. — Дом старый, помнит больше, чем люди, которые в нём жили.

Эта фраза, случайная, сказанная безо всякого скрытого смысла, почему-то показалась мне в тот момент самой точной формулировкой всего, что со мной происходило.

Я сунул книжку в карман и остаток вечера работал молча, продолжая разбирать буфет, но мысли мои были далеко от квитанций и старых инструкций.

Поздно вечером, уже один, на пороге бани, я снова достал блокнот и стал читать его внимательнее, страницу за страницей, выискивая хоть что-то, что могло бы дать подсказку: имя, адрес, хоть что-нибудь, что подтвердило бы или опровергло мою растущую, пугающую догадку.

На предпоследней странице, между записью про гвозди и записью про должок Кузьмичу, обнаружилась одна строчка, не вписывающаяся в общий хозяйственный тон: «Баня — весной. Место выбрано».

Я перечитал эту строчку раз десять, и у меня физически, не переносно, закружилась голова, как будто крыльцо под ногами на самом деле качнулось.

«Баня — весной». Это было написано в шестьдесят восьмом году. Баню дед построит только в семьдесят пятом, через семь лет. «Место выбрано». Выбрано для чего? Для самой бани или для чего-то внутри неё?

Я сидел с блокнотом в руках и понимал, что нашёл не ответ, а ещё один слой вопроса, ещё более глубокий и необъяснимый, чем все предыдущие. Если это писал дед, то он спланировал нишу в стене бани за семь лет до самой бани, спланировал нечто, что, видимо, требовало именно этого конкретного места, этой конкретной постройки, которую он возведёт только через столько лет.

А если писал не дед, тогда кто? И как почерк этого человека, кем бы он ни был, мог настолько точно совпадать с моим собственным, выработанным уже в двадцать первом веке, в школе, которую дед, при всём желании, не мог бы предвидеть?

Я не знал ответа. Я сидел на пороге бани, держа в руках блокнот тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, и чувствовал не страх перед конкретной угрозой, не Резника, не человека в сером, а что-то более глубокое и более постоянное: ощущение, что я, возможно, не просто путешествую между двумя временами, а сам являюсь частью петли, которая замкнулась задолго до моего рождения и будет продолжать замыкаться ещё долго после всего, что я успею сделать или не сделать.

Я подумал было написать об этом Лене, прямо сейчас, достать телефон и попытаться хоть как-то сформулировать то, что чувствовал, но передумал, потому что понимал: это уже не та категория правды, которую можно отдавать по частям. Это была правда, требующая либо полного признания, либо полного молчания, а я пока не был готов ни к тому, ни к другому.

Вместо этого я убрал блокнот во внутренний карман куртки, поближе к телу, будто физическая близость могла как-то защитить меня от того, что в нём было написано, и долго сидел, глядя на тёмный силуэт бани перед собой, думая о том, что эта постройка, которую я всегда считал просто местом находки, местом окончания одной истории, оказывается, была ещё и местом начала другой, гораздо более давней и гораздо менее понятной.

Додумать эту мысль до конца я не смог, не потому что не хватило смелости, а потому что для неё, кажется, попросту не существовало конца, к которому можно было бы прийти, сидя одному на пороге чужой бани в темноте, с чужим, но страшно знакомым почерком в руках.

Ночь выдалась почти бессонной. Я лежал на раскладушке в сенях, слушая, как потрескивает печь, и прокручивал в голове десятки объяснений, одно фантастичнее другого: может быть, в будущем, в своём собственном двадцать шестом году, я каким-то образом ещё раз спущусь в люк, но попаду не в семьдесят девятый, а в шестьдесят восьмой, и сам напишу эти строчки, не помня об этом сейчас, потому что память об этом событии ещё не наступила в линейном порядке моей жизни. А может быть, дело было куда проще и страшнее: может быть, почерк вообще не передаётся так буквально, как я привык думать, и совпадение — просто совпадение, игра природы, которая раз в сто лет сводит двух людей с похожими петлями в букве «д», не имея к этому никакого отношения ни по крови, ни по времени.

На следующее утро, поднявшись наверх, я первым делом достал настоящую свою записную книжку, ту, которой пользовался в лавке для учёта, и сравнил почерки напрямую, страница к странице, при дневном свете, без всякой скидки на волнение или плохое освещение подсобки.

Сходство не исчезло. Если что, при дневном свете оно стало только очевиднее.

Я подумал было показать находку Марку Ароновичу, не объясняя, конечно, откуда она взялась, просто как старую вещь для экспертной оценки. Но тут же отказался от этой идеи. Что я ему скажу? Нашёл блокнот шестьдесят восьмого года с моим собственным почерком, оцените подлинность? Единственное, чего я добился бы таким разговором, это испуганного взгляда человека, который вдруг усомнился в моей психической адекватности, а терять единственного друга в лавке мне хотелось меньше всего на свете.

Поэтому находка так и осталась моей личной, никому не предъявленной загадкой: блокнотом в кармане, который я то доставал, то убирал обратно, перечитывая одни и те же хозяйственные строчки в надежде, что при десятом прочтении они вдруг откроют смысл, который не открылся при первых девяти.

Разговор, который всё изменил, начался настолько буднично, что я не сразу осознал его вес. Мы сидели за ужином, обычным вечером, без всякого предчувствия, и Нина Фёдоровна пожаловалась, между делом, подавая картошку, что опять проснулась с головной болью.

— Третий день уже, — сказала она, садясь за стол. — Голова как чугунная, еле поднялась.

— Может, давление, — сказал дед, не отрываясь от тарелки. — У моей матери так же бывало по весне.

— Может, и давление, — согласилась она без особого беспокойства. — Пройдёт.

Разговор на этом бы и закончился, перетёк бы в обсуждение огорода или соседских новостей, если бы я не спросил, тоже вроде бы между делом, просто чтобы поддержать беседу:

— А когда в последний раз трубу чистили?

Вопрос был настолько не в тему, что оба посмотрели на меня с лёгким недоумением.

— Трубу? — переспросил дед. — А чего её чистить, тянет вроде нормально.

— Просто подумал, — сказал я как можно небрежнее. — Головные боли по утрам, особенно если усиливаются ближе к ночи, когда печь топится, иногда бывают от плохой тяги. Угар.

Я сам не до конца понимал, откуда взялась эта мысль: она просто всплыла, цепочкой ассоциаций, настолько естественно, что я произнёс её вслух раньше, чем успел удивиться собственной догадке.

— Чепуха, — сказал дед, но без уверенности, с той интонацией, с какой говорят люди, которые на самом деле не знают наверняка, но не хотят в этом признаваться. — Я эту печь сам клал, тяга хорошая.

— А давно клали?

— В семьдесят третьем, вместе с домом.

Шесть лет. Шесть лет без чистки трубы: для печи, которая топится каждый день с осени по весну, это не катастрофа, но и не пустяк, особенно если труба хоть немного засорилась сажей или, того хуже, если в неё угодило птичье гнездо, что в деревнях случается сплошь и рядом и о чём никто не вспоминает, пока не станет слишком поздно.