Пыли там было по щиколотку. Я вошёл и минуты полторы стоял в сенях, не двигаясь: дом был набит.

Не «стояла мебель», а набит. Комод, за комодом второй комод, за ним сундук. Шкаф с зеркалом, и в шкафу пальто, и в пальто нафталин. Этажерка с журналами. Швейная машина «Зингер» на чугунной станине. На стенах фотографии в общих рамках, по двенадцать штук в каждой. Часы с гирями. Радиола. Три чемодана, поставленные один на другой. Кровать с шишечками. Вторая кровать. Подзоры, подушки горкой, накидки.

И на всём пыль, слежавшаяся в войлок: пять лет в жилых комнатах и бог знает сколько в тех, что наверху.

— Бабушка умерла в двадцать первом году, — сказала Лариса. — В ковид. Девяносто три года.

— А вещи?

— А куда мы это денем? — Она развела руками. — Мы с Юркой в Дубне живём, у обоих квартиры. Сюда контейнер надо, а контейнер — восемнадцать тысяч, и грузчики. Мы четвёртый месяц покупателя ищем, и все хотят пустой. А вывозить самим — это две недели отпуска.

Юра сказал первую фразу за утро:

— Мы уже думали спалить.

Дальше я делал вид, что осматриваю дом, а на самом деле осматривал дом.

Осматривал профессионально, комнату за комнатой, стараясь дышать ровно.

В верхней спальне стояли восемь ёлочных игрушек на подоконнике: стеклянные, пятидесятых, побитые, но два шара с ручной росписью были целыми.

В сундуке лежало постельное с метками, вышитыми крестиком, и на самом дне свёрток с рюмками цветного стекла.

За шкафом лежали пять картонных папок с фотографиями. Я открыл верхнюю. Двадцатые годы, ателье, паспарту с золотым тиснением.

В кухне на полке стояли керосинка, чугунки, три жестяные банки из-под чая с рисунком, за которые сегодня дают по семь тысяч штука.

А в комнате при кухне, где бабка, судя по всему, и жила последние годы, на стене висело зеркало в раме, и рама была не рама.

Я подошёл ближе. Резное дерево, потемневшее, с остатками левкаса и позолоты. Восемнадцатый век, а может, и раньше. Кто-то в двадцатые или тридцатые вырезал из иконостасного киота середину и вставил туда зеркало, потому что киот нельзя, а зеркало можно.

За такую вещь сегодня дают столько, что весь дом на её фоне выглядит бесплатным приложением.

Я вернулся в сени, где стояли Лариса и Юра.

— Двести восемьдесят? — спросил я.

— Двести восемьдесят.

— С вещами?

— Господи, — сказала Лариса. — Мужчина, да хоть с крышей.

Я мог сбить до двухсот двадцати за десять минут. Дом продавался четвёртый месяц, они устали, брат хотел его спалить.

— Триста, — сказал я.

Лариса моргнула.

— Чего?

— Триста, — повторил я. — Двадцать сверху за то, что вы ничего не вывозите и что сделку оформим на этой неделе. Мне срочно.

Юра выбросил сигарету и посмотрел на меня, как смотрят на человека, который сам себе назначил лишнюю цену.

Он был прав, я и правда сам себе её назначил. Просто мне надоело за это лето покупать чужую жизнь по трёшке.

Оформили в четверг у нотариуса, по доверенности на доступ: сама сделка прошла позже, а ключи я получил сразу. Вечером я стоял посреди дома один и постепенно понимал, что готовить его к субботе не нужно. Он и так был лучше, чем всё, что я наврал. Шесть комнат есть. Печь есть. Запертые с семидесятых, да там половина комнат стояла запертой с девяностых. Женщина, которая ничего не выбрасывала за всю жизнь, вот она, на фотографиях в общей рамке, в платке, с грамотой от райпотребсоюза.

Я соврал про капсулу и через неделю купил капсулу. Единственное, что пришлось сделать, это прибраться в обратную сторону.

Я вынес из дома всё, что показывало на двадцать первый век. Пластиковую бутылку из-под минералки. Упаковку от лекарств на кухонном столе. Календарь за двадцатый год. На ковид-маску, висевшую на гвозде у двери, я смотрел долго.

Потом сел на крыльцо и позвонил Ларисе.

— Лариса, а бабушку как звали?

— Клавдия Ильинична.

— А фамилия?

— Дёмина. Клавдия Ильинична Дёмина. А что?

— Ничего, — сказал я. — Спасибо.

Никакой Зинаиды Гавриловны, разумеется, не было и здесь. Я написал себе на бумажке «Зинаида Гавриловна» и приклеил её на зеркало в сенях, чтобы не оговориться.

Соломин приехал в субботу в одиннадцать, на серой машине с зятем за рулём. Он вышел, посмотрел на фасад и снял очки.

— Виктор.

— Да.

— Виктор, вы понимаете, что это тридцатые годы? Вы видите фронтон?

— Вижу.

— Вы ничего не видите, — сказал он ласково. — Вот это солнце, вот эти лучи — это ещё довоенная школа, это шли от старой резьбы, от прялочной. После войны так уже не делали, после войны пошёл фрезерованный шаблон.

Он ходил по дому три часа. Открывал сундуки, стоял перед шкафом с пальто, нюхал нафталин, брал фотографии в паспарту и держал их за края, как держат икону. Он трогал изразцы на печке. Он нашёл рюмки цветного стекла и сел на пол.

Зять курил во дворе и звонил кому-то по работе, а я ходил следом и в основном молчал, потому что говорить было не нужно. Дом говорил сам, и говорил он ровно то, что я наврал неделю назад.

Про зеркало Соломин сказал единственную фразу:

— Виктор, вот эту раму вы никому не показывайте, пока я не скажу кому.

В два часа он сел на крыльцо и вытер лоб.

— Спасибо, — сказал он.

— Да не за что.

— Есть за что. — Он смотрел во двор, на бурьян. — Я в семьдесят девятом году читал про эти дома статью, и там были чёрно-белые фотографии, паршивые, на газетной бумаге. Мне был двадцать один год. Я тогда подумал: надо съездить.

Он засмеялся.

— Сорок семь лет собирался.

Я сидел рядом с ним на крыльце, слушал про семьдесят девятый год и думал о том, что в семьдесят девятом году сейчас начало августа, что там я не был неделю и что за эту неделю там прошла тоже неделя, и мне это почему-то очень не нравилось.

В посёлок я вернулся в понедельник. Спустился, прополз, вылез в кухню и по одному запаху понял, что что-то не так. Пахло не едой, пахло валидолом.

Нина Фёдоровна сидела за столом одна.

— Явился, — сказала она.

— Нина Фёдоровна, я…

— Восемь дней, — сказала она. — Витя, я не спрашиваю, где вы были. Я вам не жена и не мать. Только вы бы хоть предупреждали.

Я сел.

— Тут к вам приходили, — сказала она.

— Кто?

— А вот я не знаю кто. — Она поставила чайник и не обернулась. — В четверг. Двое, на машине. Машина серая, «Волга», номер я не смотрела, дура старая.

— Они что спросили?

— Спросили Виктора Сомова. — Она наконец повернулась. — Так и спросили: тут у вас Сомов Виктор ходит, заготовитель. Я говорю: ходит, а вы кто? А они говорят: мы от него самого.

Чайник зашумел.

— Витя, — сказала Нина Фёдоровна, — я вам вот что скажу. Я про наряд ваш и про Талдом всё поняла и никому не говорю, и Пете сказала молчать.

Она села напротив.

— Только эти двое были не по утилю. У них ботинки чистые были. По нашей дороге — и чистые ботинки.

Эдуарда я нашёл на третий день, в райцентре, у входа в столовую. Он меня увидел и не обрадовался, и это было заметно по тому, как ровно он пошёл навстречу.

— Виктор.

— Ты кому про меня рассказал?

Он взял меня под локоть, тем же мягким движением, каким берут пьяного, и отвёл за угол, к мусорным бакам, где никого не было.

— Сядь.

— Я стою.

— Ну стой. — Он достал папиросы, не закурил, покрутил в пальцах. — Я никому не рассказывал. Меня спросили.

— Кто?

— Виктор, ты как маленький.

Он всё-таки закурил.

— Я четвёртый год живу с того, что вожу и перепродаю. У меня командировки, у меня фонды, у меня свои люди на четырёх базах. И всё это стоит ровно до того дня, когда я откажусь отвечать на вопрос.

— На чей вопрос?

— На любой, — сказал Эдуард. — Меня спросили, откуда у меня в июле пошло столько мелочи. Я сказал, что есть человек. Меня спросили, что за человек. Я сказал: заготовитель из Талдома, берёт со списания.