— Я бы, наверное, тоже пошёл доносить, — сказал он. — Не потому что это правильно в каком-то высоком смысле, а потому что я двадцать два года смотрю, как люди в этом районе исчезают тихо, без суда, без объяснений, просто потому что оказались слишком близко к тому, до чего кому-то было дело. Лучше уж исчезнуть с каким-то смыслом, чем просто так.

Он сел обратно за стол, взял ручку, покрутил её в пальцах, не записывая ничего, будто сам ещё не был готов превратить наш разговор в официальную бумагу.

— Дай мне неделю, — сказал он. — Я знаю человека в области, с которым можно поговорить неофициально, не через рапорт, а просто как знакомый знакомому. Он служил в органах раньше, теперь на пенсии, но связи остались. Я через него узнаю, куда лучше обратиться, чтобы твоё имя, по возможности, осталось за скобками. Обещать ничего не могу, Виктор. Но постараюсь.

— Спасибо.

— Не благодари, — сказал он резко. — Я это делаю не для тебя, а потому что не хочу потом всю жизнь думать, что мог остановить что-то серьёзное и не остановил. Это, если хочешь знать, единственная разница между мной и тем начальником, который третий год не даёт мне машину и повышение, — я хотя бы иногда делаю что-то не ради галочки в отчёте.

Я вышел от него в темноту, и на улице снег усилился настолько, что фонарь у сельсовета едва пробивался сквозь белую пелену, и я шёл к люку пешком, потому что не мог заставить себя сесть за руль в таком состоянии.

По дороге я думал о том, что впервые за всю эту историю совершил поступок, обратной силы которого не было. Штаны Сашке я мог, теоретически, попробовать не отдавать — не отдал бы, и что-то изменилось. Товар Гарику я мог продать или не продать. Даже с холстом Сотникова, при всей его предрешённости, я хотя бы формально сохранял иллюзию выбора до самого момента исполнения. А это — этот разговор, эти слова, сказанные Пахомову, — было уже сделано, необратимо, и жернова, которые я привёл в движение, теперь будут крутиться независимо от того, передумаю я или нет.

Дома — то есть у деда — свет уже не горел, было поздно, и я не стал заходить, побоявшись, что не смогу скрыть на лице то, что только что сделал. Вместо этого я сел на порог бани, той самой, где нашёл когда-то жестянку с надписью «Витьке», и долго сидел в темноте, чувствуя, как снег понемногу забивается за воротник, и думал, что где-то там, наверху, в моей лавке на Сретенке, лежит спокойно и безучастно антикварный подстаканник, которому совершенно нет дела до того, чем занимается его владелец здесь, внизу, в чужом декабре сорок семь лет назад.

На следующий день я поехал в Талдом — не по расписанию, не под предлогом, а просто потому, что мне нужно было сказать хоть кому-то хотя бы часть правды, и Лена оказалась единственным человеком, с которым эта часть казалась возможной без того, чтобы утянуть её на самое дно того, что я знал.

Она сидела за стойкой, увидела моё лицо и, прежде чем я успел сказать хоть слово, встала и заперла дверь библиотеки изнутри, хотя до закрытия оставался ещё час.

— Рассказывайте, — сказала она. — Всё, что можете. Я жду достаточно долго.

Я рассказал — не про люк, не про Гарика, не про сорок семь лет разницы, но про Резника, про серого человека, про Соломина и его слова, и про то, что я только что сделал, сидя напротив Пахомова. Она слушала, не перебивая, и лицо у неё менялось от любопытства к чему-то куда более серьёзному, ближе к концу — почти к страху, хотя старалась она этот страх не показывать.

— Вы боитесь? — спросила она, когда я закончил.

— Да.

— Хорошо, — сказала она неожиданно. — Значит, вы не совсем дурак. Дураки в такой ситуации не боятся, они либо ничего не понимают, либо слишком много о себе думают.

Она подошла и, впервые за всё наше знакомство, обняла меня — не так, как обнимала бы случайного знакомого, а по-настоящему, крепко, будто хотела удержать на месте что-то, что грозило рассыпаться.

— Что бы ни случилось дальше, — сказала она в плечо, — приходите. Не обязательно с хорошими новостями. Просто приходите.

Я стоял, обнимая её в закрытой на замок библиотеке, за окном которой шёл снег, и думал, что если Соломин был прав насчёт того, что дела никогда не заканчиваются вовремя, а люди заканчивают ждать, то я, кажется, только что нашёл единственную причину, ради которой стоило бы поторопиться закончить всё это как можно быстрее, — не ради собственной безопасности, а ради права стоять вот так, обнимая кого-то, не думая одновременно о жерновах, которые сам же и запустил.

Неделя, которую просил Пахомов, растянулась на десять дней, и каждый из этих дней я проживал так, будто он мог оказаться последним спокойным днём моей жизни, — не драматизируя специально, а просто потому, что реальность вокруг меня перестала выглядеть надёжной хоть в чём-то.

На одиннадцатый день Пахомов сам нашёл меня на дороге между Спасским и Заозерьем — редкий случай, когда он ехал куда-то на мотоцикле не по своим обычным делам, а специально, судя по тому, как резко он затормозил, увидев меня.

— Сел, — сказал он вместо приветствия, кивнув на заднее сиденье.

Я сел, и мы проехали молча минут пять, пока он не остановился у обочины, вдалеке от любых домов, в чистом поле, засыпанном снегом до самого горизонта.

— Мой человек из области вышел на нужных людей, — сказал он, не оборачиваясь, продолжая смотреть вперёд, на дорогу. — Не КГБ напрямую — это было бы слишком заметно и слишком опасно для нас обоих, — а через ОБХСС, у них есть смежное направление, работают вместе с органами по таким делам, когда дело касается золота и валюты в товарных объёмах. Он передал наводку так, будто она пришла от анонимного источника, без имён, без привязки к тебе или ко мне.

— И что дальше?

— Дальше они начнут проверять, аккуратно, без шума. Соберут информацию, установят, кто на самом деле стоит за Резником, и когда наберут достаточно, придут с обыском и арестами. Это может занять недели, может месяц. Такие дела не делаются быстро, если делать их правильно.

— А если Резник почувствует, что что-то не так?

— Тогда он либо залечёт на дно, либо, что хуже, начнёт искать источник утечки, — сказал Пахомов, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на тревогу за меня, не только за дело. — Виктор, отсюда и дальше тебе нужно вести себя так, будто ничего не происходит. Никаких резких движений, никаких попыток самому что-то ускорить или проверить. Просто жди.

Ждать оказалось хуже, чем действовать. Я вернулся к своей обычной жизни — тряпьё, Гарик, редкие визиты к деду, — но каждый звук, каждая незнакомая машина на дороге заставляли меня внутренне сжиматься, как сжимается человек, ожидающий удара, о котором знает, что он придёт, но не знает откуда.

Единственным местом, где это напряжение немного отпускало, была библиотека в Талдоме.

Я приезжал к Лене теперь через день, иногда чаще, и мы гуляли по вечернему городу или сидели в её маленькой комнатке за читальным залом, где она держала электрический чайник и банку с сушками, и разговаривали обо всём, кроме того, что на самом деле занимало мои мысли постоянно. Это было хрупкое, искусственное спокойствие, но я цеплялся за него так, как цепляются за последний островок суши посреди наводнения.

— Вы сегодня опять не в себе, — сказала она однажды, наливая чай в две разномастные кружки. — Что-то происходит, а вы молчите.

— Идёт процесс, — сказал я осторожно. — Не могу рассказать подробности, но что-то движется. Просто нужно ждать.

— Ждать я умею, — сказала она, садясь напротив. — У библиотекарей отлично получается ждать, у нас работа такая — сидеть и ждать, пока кто-то придёт и что-то попросит. Но вы, Виктор, выглядите так, будто ждёте не результата, а самой беды.

Она была права, и от того, насколько точно она это увидела, мне стало и легче, и страшнее одновременно — легче, потому что кто-то видел меня насквозь, страшнее, потому что это означало, что скрывать становится всё труднее, а прятать её от последствий — если они придут — будет ещё труднее.