Осложнение пришло оттуда, откуда я меньше всего его ждал, — не через Резника, не через Пахомова, а через саму библиотеку.

Я приехал в четверг, как обычно, но застал Лену не за стойкой, а в коридоре, бледную, с руками, которые она нервно потирала одна о другую, будто пытаясь согреться, хотя в помещении было тепло.

— Что случилось?

— Приходил человек, — сказала она тихо, оглядываясь, будто боялась, что её услышат, хотя в библиотеке, кроме нас, никого не было. — Сегодня утром. В сером пальто, вежливый, представился инспектором из районо, сказал, что проверяет комплектование фондов.

У меня внутри всё оборвалось — серое пальто было слишком точным совпадением, чтобы оказаться случайностью.

— И что он спрашивал?

— Сначала правда про книги, про то, какие журналы мы выписываем, — сказала Лена. — А потом, между делом, как бы невзначай, спросил, не заходит ли ко мне молодой человек по имени Виктор, и что мы с ним обсуждаем, когда он заходит.

Я почувствовал, как земля под ногами исчезает окончательно — не просто уходит, а именно исчезает, оставляя меня в свободном падении.

— Что вы ответили?

— Что вы иногда берёте подшивки для какого-то своего интереса, — сказала она. — Больше ничего не сказала, честно. Но, Виктор, он не поверил, что это просто библиотечный визит. Я видела это по его глазам. Он смотрел на меня так, будто уже знал ответ и просто проверял, совпадёт ли то, что я скажу, с тем, что ему уже известно.

Это было ровно то же самое ощущение, которое я испытал сам, разговаривая с человеком в сером пальто у Кузьмича, — ощущение, что тебя не допрашивают, а сверяют, как сверяют показания прибора с уже известным результатом.

— Лена, — сказал я, и голос у меня дрогнул сильнее, чем мне хотелось бы. — Мне нужно, чтобы вы очень внимательно меня выслушали. Это не просто проверка фондов. Это те самые люди, о которых я вам рассказывал. И если они пришли к вам, значит, они уже знают о нас с вами больше, чем я думал, и это меняет всё.

— Меняет как?

— Раньше вы были человеком, о котором они, возможно, не подозревали. Теперь вы — рычаг. Способ добраться до меня через кого-то, кто мне дорог, точно так же, как они уже пытались добраться до меня через других.

Она побледнела ещё сильнее, и я видел, как в ней борются страх и злость — не на меня, а на саму ситуацию, в которую она оказалась втянута помимо собственной воли.

— Что мне делать?

— Ничего не менять, — сказал я, хотя сам не был уверен, что это правильный совет. — Продолжайте работать, продолжайте вести себя обычно. Если вы вдруг замкнётесь или начнёте вести себя странно, это будет выглядеть подозрительнее, чем что-либо ещё. Но, Лена… может быть, нам стоит какое-то время не видеться так часто. Пока это не закончится.

Она посмотрела на меня с таким выражением, что мне на секунду показалось, будто я ударил её физически.

— Вы серьёзно предлагаете мне спрятаться от вас, чтобы защититься от людей, которые уже про меня знают? — спросила она резко. — Виктор, это не работает так. Если они уже пришли ко мне один раз, наше расставание их не остановит, оно просто оставит меня один на один с этим без вас рядом. По-моему, это худший вариант из всех возможных.

Я понял, что она права, и от этого понимания стало ещё тяжелее — потому что единственный вариант, который казался мне защитой, на самом деле оказывался предательством, а единственный вариант, который казался верностью, увеличивал риск для неё же самой.

— Тогда что вы предлагаете?

— Быть рядом, — сказала она просто. — Открыто, честно, чтобы, если что-то случится, случилось с нами обоими вместе, а не с каждым порознь и в неведении друг о друге. Я взрослый человек, Виктор. Я сама выбрала во что впутаться, когда решила задавать вам вопросы после закрытия библиотеки. Не отбирайте у меня теперь право самой решать, чем рисковать.

Я не нашёл, что возразить, и, кажется, именно в этот момент понял, что люблю её — не в романтическом, книжном смысле этого слова, а в самом простом, практическом: настолько, что готов был рискнуть собственной безопасностью, лишь бы не рисковать её доверием ко мне.

В тот же вечер я поехал к Пахомову, нарушив его собственный совет не делать резких движений, потому что резкое движение только что сделали за меня.

— Они вышли на Лену, — сказал я, как только он открыл дверь. — На девушку, с которой я встречаюсь в Талдоме. Приходили в библиотеку, спрашивали про меня напрямую.

Пахомов выругался — впервые за всё наше знакомство я услышал от него настоящее ругательство, не служебное, а искреннее, человеческое.

— Значит, дело двигается быстрее, чем я думал, — сказал он, впустив меня и садясь тяжело на табурет. — Либо мой человек из области кому-то проговорился, либо, что вероятнее, сеть Резника сама забеспокоилась и начала проверять всех, кто рядом с тобой, на всякий случай, даже без прямой связи с нашей наводкой.

— Что теперь делать?

— Молиться, чтобы наши раньше добрались до Резника, чем его люди — до твоей девушки, — сказал он мрачно. — И готовиться к тому, что времени у нас меньше, чем мы рассчитывали.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось не осуждение, а что-то похожее на сочувствие человека, который сам давно понял, что в этой жизни хорошие решения редко бывают безопасными, а безопасные решения редко бывают хорошими.

— Держись, Виктор, — сказал он. — Осталось недолго. Так или иначе.

Я вышел от него в темноту, зная, что «так или иначе» может означать две совершенно разные вещи, и что я, при всём своём знании будущего в целом, понятия не имею, какая из них ждёт меня и Лену в частности.

Восемнадцатого декабря, во вторник, ничего не предвещало, что именно этот день окажется тем самым, — я даже не помню, что делал с утра, настолько обычным он казался, пока не зазвонил телефон в сельсовете, куда я по случайности заехал за какой-то мелкой справкой для Кузьмича.

Трубку взял сам Пахомов, послушал секунд десять и переменился в лице так резко, что я понял: случилось то, чего мы все ждали, ещё до того, как он произнёс хоть слово.

— Сегодня, — сказал он, положив трубку и глядя на меня в упор. — Прямо сейчас. Обыски по трём адресам сразу, один из них — квартира Резника в райцентре.

— Мне что делать?

— Ничего, — сказал он резко. — Абсолютно ничего. Езжай домой, к деду, сиди там, разговаривай о погоде. Если тебя кто-то спросит, где ты был весь день, — с дедом, чинили забор, придумай что угодно скучное. Главное — не приближайся к райцентру и не пытайся ничего увидеть своими глазами. Любопытство сейчас твой худший враг.

Я послушался — или, точнее, попытался послушаться, — но просидеть весь день, ничего не делая, зная, что где-то в нескольких километрах от меня решается судьба людей, часть из которых, возможно, определит и мою собственную судьбу, оказалось почти физически невозможным. Я помогал деду носить дрова, чинил щеколду на калитке, которая и так прекрасно работала, переставлял вещи в бане — делал всё, что угодно, лишь бы руки были заняты, а голова могла хоть немного отвлечься от воображаемых картин обысков, которые я никогда не видел, но представлял себе слишком живо.

Нина Фёдоровна, заметив моё состояние, один раз спросила, не заболел ли я, и я соврал, что просто устал, и она, кажется, не поверила, но, по своему обыкновению, не стала настаивать, просто налила мне чаю больше обычного, будто чай мог решить проблему, о которой она не знала и не могла знать.

Вечером я не выдержал и поехал в Талдом — не потому что там могли быть новости раньше, чем где-либо ещё, а потому что не мог сидеть на месте и знал, что рядом с Леной мне будет легче переносить неизвестность, чем в одиночестве.

Она встретила меня у дверей библиотеки — уже закрытой, но она, видимо, ждала меня специально, стоя у входа в пальто, накинутом поверх рабочего халата.

— Есть новости? — спросила она без предисловий.