Он посмотрел на меня спокойно, без всякого нажима.

— Я не к тому, что вы жулик. Я к тому, что мне непонятно. Куст один, заготовитель один. Он на месте сидит, к нему носят. А вы ходите. Зачем два человека на одном кусте?

Ответить мне было нечего. Я думал, что легенда у меня хорошая, раз она скучная, — и не сообразил, что в стране, где всё расписано и за всё кто-то отвечает, скучная работа тоже кем-то занята. Всегда есть Кузьмич.

— Я с ним не пересекаюсь, — сказал я. — Он на месте, я по дворам.

— Это вы мне говорите, — сказал Пахомов. — А вы ему скажите.

Он встал, поблагодарил за обед и уже в дверях обернулся.

— Я в понедельник в Спасское поеду. Так что вы к воскресенью успейте.

Кузьмич оказался маленьким, кривым и очень старым. Ему было под семьдесят, он ходил с палкой, и вся его контора помещалась в сарае с земляным полом: весы на цепях, стопка мешков, гиря, амбарная книга на верёвке, и в углу — гора тряпья до потолка.

Он выслушал меня, не перебивая, минуты три. Я говорил про то, что работаю по дворам, что беру у людей то, что им лень нести, что у нас с ним не пересекается.

— Пересекается, — сказал Кузьмич.

— Как?

— А так. Ты у Валентины тряпьё взял? Взял. А она мне его в прошлом году носила. — Он ткнул палкой в гору. — Вот тут её тряпьё лежит, я его на память знаю.

Он сел на чурбак и поставил палку между колен.

— Ты, мил человек, не думай, что мне жалко. Мне это тряпьё вот где. Я его двадцать два года взвешиваю. Двенадцать копеек кило.

— Так в чём дело?

— А в том, что мне план дают, — сказал Кузьмич. — Тонну в квартал. И я его вытягиваю через силу, потому что народу тут вдвое меньше, чем при Хрущёве. И если ты у меня по дворам полтонны уведёшь, я плана не сделаю. А если я плана не сделаю, меня снимут, и мне будет пенсия сорок два рубля.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

— Вот и вся моя обида.

Я сел напротив него на второй чурбак. За то лето я купил довольно много людей: Нину фальшивым признанием, Стаса прибавкой, Марата тем, что не стал сбивать цену, старуху у комиссионного трёшкой. Кузьмич обошёлся мне дешевле всех.

— Николай Кузьмич, — сказал я. — Я вам тряпьё привозить буду.

— Как это?

— Так. Я по дворам хожу, беру. Вам сдаю. По вашей книге, на ваш план. Деньги ваши, вы за него у людей платили — так и платите. А я себе беру только то, что вам в план не идёт: посуду битую, железки, книжки.

Кузьмич подтянул к себе гирю и переставил её с места на место.

— И тебе с этого что?

— Мне с этого спокойно.

Кузьмич пожевал губами.

— Сколько привезёшь?

— Сколько наберу. Полтонны в квартал наберу точно.

Старик поднялся, опираясь на палку, и пошёл к книге. Долго её листал, хотя листать было незачем.

— Приходи в понедельник, — сказал он наконец. — При Пахомове. Я скажу, что ты от меня ходишь.

В понедельник всё заняло четыре минуты.

Пахомов приехал на мотоцикле с коляской, послушал Кузьмича, посмотрел книгу, где моей рукой уже было записано двести восемьдесят килограммов, и сказал:

— Ну и хорошо. Николай Кузьмич, а то я думал, у вас война.

— Какая война, — сказал Кузьмич. — Помощник.

Пахомов уехал. Кузьмич проводил его взглядом, потом повернулся ко мне и сказал, глядя куда-то в сторону:

— Ты, Виктор, не думай, что я дурак.

— Я не думаю.

— Я в утиле двадцать два года. Я знаю, сколько с него живут. — Он постучал палкой по земле. — Тридцать рублей в месяц с него живут. А ты в сапогах за сорок и в часах.

Часы я не снял. Обычные, дешёвые, только не отсюда.

— Мне это не надо знать, — сказал Кузьмич. — Мне тонна в квартал надо. Ты вози.

Сашку я встретил в субботу на станции.

Он стоял с сумкой, в чистой рубашке, ждал электричку, и вид у него был взрослый и несчастный.

Он устроился на арматурный, в Талдоме, учеником. Смена с восьми. Восемьдесят два рубля.

— Матери сказал?

— Сказал. — Он поморщился. — Она плакала, а отец ничего не сказал. Вообще ничего. Лучше б наорал.

Мы стояли и смотрели на пути.

— Слышь, — сказал Сашка. — Я про то самое.

— Про какое.

— Не придуривайся. — Он оглянулся. — У нас в цеху мужики. Им надо. И девчонки в конторе — им косметика надо, ну эта, тени. Я знаю, кому продать. Ты мне дай, я продам, деньги пополам.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тебе девятнадцать лет и ты сядешь.

Он засмеялся — коротким выдохом через нос.

— Кто, я сяду? За тени? Дядь Вить, ты чего.

Вот тут мне надо было объяснить.

Я знал слова. Я знал статью, я знал, что через три года выйдет указ и всё станет вдвое хуже, я знал, что в восемьдесят третьем начнут ловить людей в кинотеатрах днём и спрашивать, почему не на работе.

И я не мог сказать ничего из этого, потому что откуда мне знать.

— Сашка. Просто нет.

— Ну и ладно, — сказал он легко. — Ну и не надо.

Электричка подошла, он влез в тамбур и оттуда крикнул:

— А куртку такую достанешь? Мне не надо, я так спрашиваю.

Вечером я сидел у деда, и мы пили чай, и Нина Фёдоровна ушла к соседке.

Дед долго молчал, потом сказал:

— Пахомов ко мне ещё раз приезжал. Во вторник.

— Зачем?

— Спрашивал, где ты живёшь.

Я поставил чашку.

— И что ты сказал?

Дед посмотрел на меня — долго, спокойно, и в этом взгляде не было ни хитрости, ни подозрения. Была работа: человек что-то решал и уже решил, а теперь проверял себя.

— Я сказал, что ты у меня живёшь, — сказал дед. — С июня. В задней комнате.

Я молчал.

— Он спросил, почему не прописан. Я сказал: родня, из Талдома, помогает по хозяйству, к зиме уедет.

Дед взял чайник и налил себе.

— Так что ты теперь мне племянник, Виктор. Двоюродный. По материнской линии.

Он поставил чайник.

— Ты уж будь любезен, вещи какие-нибудь в задней комнате разложи. Он туда заглянет, я его знаю.

Я поехал в райцентр, в универмаг, с сорока рублями в кармане. Раньше я покупал там вещи, чтобы продать. Теперь надо было купить вещи, чтобы они лежали. Чемодан фибровый, коричневый, с уголками — одиннадцать рублей. Он был отвратительный, и я взял его именно поэтому.

Две рубашки, обе не по размеру, потому что по размеру не было. Трико синее с начёсом. Носки. Бритва «Спутник» и помазок. Полотенце вафельное. Мыльница. Кружка эмалированная с васильком. Будильник.

Стопка газет — я взял их у Кузьмича из макулатуры, бесплатно, три килограмма разных. И книга. Одна. Я долго стоял у прилавка и думал, какую книгу должен читать двоюродный племянник из Талдома, который приехал помогать по хозяйству. Взял «Угрюм-реку» в двух томах, потому что она была толстая, и человек, читающий толстую книгу, вопросов не вызывает.

Всё это я разложил в задней комнате за полтора часа, стараясь, чтобы получилось неаккуратно. Аккуратность выдаёт. Человек, который живёт, не раскладывает вещи по местам — он их бросает. Я вытащил из чемодана половину, скомкал рубашку и повесил на спинку. Развернул газету и оставил на подоконнике. Поставил кружку на стол, налил чай, отпил и не вымыл. Потом отошёл к двери и посмотрел: комната как комната, живёт мужик.

Нина Фёдоровна заглянула через плечо.

— Ой, — сказала она. — А трико-то зачем? Вы ж в нём ходить не будете.

— Не буду.

— Ну и повесьте на гвоздик. Чтоб висело.

Она вошла, взяла трико, повесила на гвоздь у двери, поправила, отступила и посмотрела так, как смотрит художник.

— Вот теперь живут, — сказала она удовлетворённо и ушла на кухню.

Прожил я там одиннадцать дней.

Не подряд: я уходил вниз почти каждую ночь, потому что там оставалась лавка, Резник, Соломин и дом в Кимрах, за который надо было платить налог и который зимой стоял с промёрзшими стёклами.

Но просыпался я в семьдесят девятом.

Дед вставал в шесть. Не потому что надо — просто вставал в шесть, всю жизнь, и в шесть же начинал что-нибудь делать: колоть, чинить, копать, стучать. К половине седьмого я уже не мог лежать, потому что человек, который лежит, когда рядом стучат, чувствует себя барином. Я вставал и шёл стучать вместе с ним.