Он думал секунд десять. Потом полез в карман, вытащил деньги — мятые, тёплые, свёрнутые в трубочку, ровно как тот пацан на станции разворачивал свой рубль, — отсчитал сорок и отдал. Остальные восемьдесят сунул обратно.

— А на них тогда что? — спросил он.

— На них ничего. Пусть лежат.

— Дядь Вить, ты странный, — сказал Сашка счастливым голосом и пошёл в сарай переодеваться.

Разговор я всё-таки начал, и начал неправильно. Он вышел из сарая в новых штанах, стоящих колом, и был в них прекрасен и нелеп одновременно, потому что сверху была рубаха в клетку, а на ногах кеды. Я сказал: — Сядь на минуту.

И дальше десять минут говорил. Я говорил, что вещь на человеке видна. Что в городе на сорок тысяч населения таких штанов сейчас штук двадцать, и все двадцать наперечёт. Что первый же вопрос будет «где взял», и на него надо отвечать всегда одинаково: у брата из армии, из Германии. Что если кто-то попросит достать — надо говорить «не знаю где». Не «не могу», не «дорого», а «не знаю».

Я говорил, что за перепродажу есть статья. Что она пока небольшая, но что бывают времена, когда небольшие статьи вдруг становятся большими, и предупредить об этом никто не успевает. Сашка слушал. Он слушал вежливо и внимательно, как слушают старшего, который хорошо к тебе относится и потому имеет право говорить лишнее.

Когда я закончил, он сказал: — Ага.

Потом сказал: — Дядь Вить, а они правда после стирки сядут?

Вот и весь разговор. Соломин позвонил в четверг вечером, и по голосу я сразу понял, что что-то не то: он говорил суше обычного и очень вежливо. — Виктор, добрый вечер. Вы не могли бы ко мне подъехать?

— Когда?

— Когда вам удобно. — Пауза. — Желательно завтра.

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось, — сказал Соломин. — Мне надо кое-что с вами обсудить. Виктор, привезите, пожалуйста, ту снегурочку.

— Какую?

— Ту, которую вы мне не продали. — Он помолчал. — На которую я вам писал заключение.

Я положил трубку и сел. За три месяца я привык, что Соломин говорит быстро, восторженно и не по делу. Он звонил рассказать про раму, про паспарту, про то, что нашёл в кимрских фотографиях фамилию фотографа. А сейчас он говорил как человек, который уже принял решение и теперь выполняет неприятную формальность.

Ехать было надо, не ехать нельзя, и я всё-таки отложил на неделю и до сих пор считаю, что это была самая дорогая неделя в моей жизни. А в пятницу ко мне пришли люди. Пятеро. Пришли не ко мне домой: ко мне домой прийти нельзя, дома у меня нет. Они дождались меня у Кузьмича, в Спасском, где я во второй половине дня сдавал тряпьё.

Впереди стоял парень лет двадцати пяти, крепкий, в телогрейке поверх спецовки. За ним ещё четверо, и один был совсем взрослый, лет сорока пяти, в очках. — Вы Виктор?

— Я.

— Мы с арматурного. Мы к вам по делу.

Дальше он говорил минуты три, и говорил очень аккуратно, подбирая слова, и по тому, как он их подбирал, было видно, что они это обсуждали и, наверное, репетировали. Смысл сводился к следующему. Санёк Лоскутов пришёл в понедельник в новых штанах. Штаны настоящие, все посмотрели. Санёк сказал, что от брата из Германии, но брата у Санька нет, вся смена это знает.

— Мы у него не выпытывали, — сказал парень. — Он пацан, он честно молчал. Мы сами сообразили.

Они не собирались меня закладывать. Они пришли покупать. Пятеро. Плюс двое, которые не смогли сегодня. Плюс мастер из третьего пролёта, который сказал, что возьмёт две пары, себе и жене.

Взрослый в очках сказал, единственный раз за весь разговор: — Мне не для форса. Мне дочери в институт ехать.

Они ушли, а я остался стоять во дворе у Кузьмича. Восемь пар. За вечер, без Гарика, без Эдуарда, без тридцати процентов посреднику. И ни одного размера у меня не было. Все ходовые лежали в Москве, на Первомайской, проданные и разошедшиеся по двенадцати точкам. Это, впрочем, было решаемо.

Нерешаемо было другое, и я это понял, глядя на пятерых мужиков, которые пришли ко мне толпой среди бела дня, в чужой двор, при Кузьмиче, стоявшем на крыльце с палкой и всё слышавшем. Восемь человек знают. Через неделю их будет двадцать. Через месяц весь арматурный будет знать, что есть человек, который возит.

И это не Москва, где Гарик разводит товар по двенадцати точкам и где на восемь миллионов человек никто ни с кем не знаком. Это Талдом. Сорок тысяч жителей. Один завод, один рынок, один универмаг и одно отделение милиции, где сидит начальник, у которого Пахомов третий год не может закрыть кражи из сельпо.

— Мужики, — сказал я. — Я вам ничего не обещаю.

— Мы понимаем.

— Ничего, — повторил я. — Я не знаю, где брать. У меня брат в Германии, он раз в год приезжает.

Парень в телогрейке кивнул. Он кивал вежливо и внимательно, как слушают человека, который хорошо к тебе относится и потому имеет право говорить лишнее. — Само собой, — сказал он. — Вы скажите, когда он приедет.

Неделю я тянул по трём причинам, и все три были уважительные. Первая: заводские. Восемь пар — это восемь пар, их надо было достать, привезти и раздать, и раздать так, чтобы не собирать восьмерых в одном месте. Вторая: Гарик. Ему я сдал в ноябрьский заход мелочь на девятьсот и получил деньги, которые надо было потратить за три дня.

Третья: я боялся. Про третью я себе тогда не сказал. Я говорил себе, что занят.

Приехал я к Соломину в четверг, восьмого ноября — там уже лежал снег, а здесь стояла ранняя весна, грязь и капель, и я в очередной раз ехал по Москве в куртке не по сезону. Снегурочка лежала у меня в сумке, завёрнутая в две газеты. Чаю он не предложил, и это была первая ненормальность. Соломин всегда предлагал чай, и всегда с той настойчивостью, с которой одинокие пожилые люди задерживают гостя.

Мы сели за стол под лампой. Кот прошёл мимо и не остановился. — Разворачивайте, — сказал Соломин.

Я развернул. Он надел лупу, взял снегурочку двумя пальцами, повертел, положил. Смотрел он секунд двадцать, не больше. Он и не собирался её смотреть: он смотрел на неё три месяца назад, когда писал заключение.

— Виктор, — сказал он. — Я отзываю своё заключение.

В нашем деле это называется отзывом. Заключение — не бумажка. В заключении под вещью стоит чужое имя.

А когда эксперт отзывает — вещь становится хуже, чем неатрибутированной. Неатрибутированную можно показать другому. Отозванную нельзя показать никому: первый же покупатель спросит, почему её смотрел Соломин и не подтвердил.

Отзыв убивает вещь. И почти всегда убивает того, кто её принёс. — Объясните, — сказал я.

— Объясню, — сказал Соломин. — Для того и позвал.

Он снял лупу и потёр глаза. — Виктор, я три месяца был счастливым человеком. Вы мне привезли то, чего я не видел за тридцать лет. Игрушки в коробках. Вату, которая не села. Дом в Кимрах с шестью комнатами. Раму от киота.

— И?

— И я всё это время себе объяснял. — Он посмотрел на меня. — Каждый раз объяснял. Вата — промерзание и оттаивание, циклы. Коробки — сундук в холодной комнате. Слюда — повезло. Понимаете, в чём беда?

— В чём?

— Объяснений было слишком много.

Он положил ладони на стол. — Одна невозможная вещь — это чудо, и в нашем деле чудеса бывают, у меня их за жизнь штук пять было. Довоенные ёлочные игрушки в запаянной жестянке из-под монпасье, из подвала клуба в Кинешме, и ни одной трещины. Я потом полгода выяснял, как, и выяснил: заведующий залил крышку воском. Одна причина. Две невозможные вещи от одного человека — это уже совпадение, и совпадению я готов удивиться. Но у вас, Виктор, всё невозможное. Каждая вещь. Ни одной обычной. За три месяца вы не принесли мне ни одной вещи в том состоянии, в каком вещи доживают до нас.

Я сидел и молчал, потому что возразить было нечего. Он был прав абсолютно. Он был прав так, как бывает прав человек, который сорок семь лет занимается одним делом.

И самое поганое — я это знал с самого начала. Я знал это ещё в июне, стоя ночью на кухне с батарейкой, которая показывала полтора вольта. Я даже принял меры: мочил зайцам лапы, тёр слюду, портил товар специально. Оказалось, мало: портить надо было всё, а я портил только то, что не жалко.