И главное, в Кимрах я никогда не был и не собирался. Ложь надо ставить там, где не работаешь.

— Виктор, — сказал Соломин, — а вата?

— Что вата?

— Вата, Виктор.

Я развёл руками.

— Вадим Борисович, я вам про вату не объясню. Могу сказать, что коробки лежали в сундуке, а сундук стоял в холодной комнате, где сорок лет не топили. Может, в этом дело. Я не физик.

Он подумал.

— Может, и в этом, — сказал он медленно. — Циклы. Промерзание, оттаивание. Знаете, а ведь может быть.

И я увидел, как он сам себе всё объяснил.

Он не хотел, чтобы вещи оказались поддельными. Они были прекрасны и лежали у него на столе. Я дал повод, остальное он достроил сам, как дед достроил мне заготовителя, а Эдуард списание с базы.

Третий раз за лето мне подарили легенду люди, которым я врал.

Стас услышал версию про тётку на следующий день: я повторил её при нём для покупателя, слово в слово, потому что заученную ложь надо гонять без вариантов.

Он стоял за стеллажом и переставлял коробки. Он всегда переставляет коробки, когда ему не по себе.

Покупатель ушёл. Стас вышел.

— Витя.

— Ну.

— Зинаида Гавриловна.

— Что Зинаида Гавриловна?

Он посмотрел на меня, и мне стало нехорошо. В апреле Стас сам возил документы нотариусу: свидетельство, выписки, справку из БТИ, весь пакет по дедову наследству. Он держал их в руках, он их сканировал. Наследник один, объект один, дом с участком в СНТ «Заря-2», Клинский район. Никакой тётки в природе не существует.

— Ничего, — сказал Стас. — Просто имя красивое.

И пошёл переставлять коробки дальше.

Мы простояли так с полминуты. Я мог сказать что угодно: тётка по другой линии, наследства не было, дом продали родственники, а вещи отдали мне. Я за эти полминуты придумал три версии, и все три были приличные.

Я не сказал ничего. Пока он не спросил, он мне не соврал, а начни я объяснять, ему пришлось бы выбирать, верить или нет. Сначала я купил ему прибавку, теперь оставил без вопроса, и второе было хуже.

Вечером я разбирал дедов буфет, уже не для описи. Мне нужны были бумаги, не для Соломина, Соломин проглотил, а для того, что будет дальше. Каждая вещь, которую я приношу, требует истории, а история пишется не языком. Товарный чек. Опись имущества. Расписка. Справка. Что угодно, где есть дата и чужой почерк.

Дед хранил всё, как хранили все люди его поколения. Квитанции за электричество за семьдесят третий, три письма, инструкция к «Ригонде», гарантийный талон на холодильник и справка из домоуправления, выданная в шестьдесят восьмом непонятно зачем.

Я разложил это по столу и долго смотрел. Бумага была правильная: жёлтая, ломкая, с настоящими чернилами и настоящими штампами. Такую не подделаешь ни за какие деньги, потому что экспертиза смотрит не почерк, а состав бумаги и возраст пасты.

В голове шевельнулось, ещё не мыслью, а тенью. Я посмотрел на квитанцию шестьдесят восьмого года. Потом на люк в полу.

Потом сказал вслух:

— Не сейчас.

И убрал бумаги в ящик.

Мне понадобилось три месяца, чтобы к этой мысли вернуться, и ещё две недели, чтобы решиться, и обе эти цифры я потом считал по календарю, как срок.

Соломин позвонил в субботу утром.

— Виктор, доброе утро. Я коротко.

— Слушаю.

— Я всю ночь думал про вашу вату.

Я сел.

— И?

— И вот что я вам скажу. — Голос был бодрый, довольный, совершенно не подозрительный, и от этого я испугался по-настоящему. — Я тридцать лет собираю. Через мои руки прошло тысяч пять предметов. И я честно говорю: такого дома я не видел ни разу.

— Дома?

— Дом, Виктор. Дом! Шесть комнат, четыре заперты с семидесятых, женщина, которая не выбросила ни одной вещи. Вы понимаете, что вы описываете? Это не наследство. Это капсула.

Он засмеялся.

— И потом Кимры! Тридцать восьмой год, дерево, резьба. Я про эти дома читал в «Декоративном искусстве», почти полвека назад. Всю жизнь хотел попасть внутрь, а туда не пускают, там люди живут.

Я молчал.

— Виктор, я вас очень прошу. Ничего не буду трогать и ничего не стану просить в обход вас, у нас с вами договор. Я хочу посмотреть.

— Вадим Борисович…

— Я оплачу дорогу. И водителя возьму, у меня зять с машиной.

— Там разбор идёт. Грязно.

— Виктор. — Он сказал это мягко и очень твёрдо. — Мне шестьдесят восемь. Такого дома мне больше не покажут никогда.

И я услышал, как он ждёт.

— В следующую субботу, — сказал я.

Положил трубку и остался сидеть.

Семь дней. За семь дней мне надо было найти в городе Кимры деревянный двухэтажный дом тридцать восьмого года, с резьбой, шестью комнатами и печкой, в котором никто не живёт, и сделать так, чтобы в него можно было войти.

Улицы Шевченко в городе Кимры не существует. Я это выяснил в воскресенье вечером, минуты через три после того, как открыл карту. Есть Урицкого, Кирова, Володарского, Салтыкова-Щедрина, Троицкая. Шевченко нет.

Я сидел и смотрел на экран, и мне было почти смешно. Восемь минут я врал Соломину складно и с деталями: печное отопление, четыре запертые комнаты, муж, погибший в сорок втором. А споткнулся на том, что назвал первую попавшуюся фамилию.

Звонить пришлось в понедельник утром.

— Вадим Борисович, я вас обманул.

Пауза в трубке была секунды две, и за эти две секунды я успел прожить довольно много.

— В чём?

— В улице. Не Шевченко. Урицкого.

— А.

— Я там был один раз в жизни, — сказал я. — В марте. На похоронах. Приехал утром, уехал вечером, всё в снегу, я даже дом снаружи толком не разглядел.

— Виктор, — сказал Соломин с облегчением, — вы меня напугали. Я думал, вы отменяете.

— Не отменяю.

— Ну и слава богу. Я зятя уже предупредил.

Я положил трубку и стал искать дом.

Искал я так, как ищут все: с телефона, по объявлениям, с фильтром по цене снизу. Кимры оказались городом, где деревянных домов действительно много и где половина из них продаётся. Формулировки в объявлениях были одна другой лучше.

«Дом требует вложений».

«Дом под снос, продаётся участок».

«Дом жилой, но лучше снести».

К вечеру понедельника я обзвонил одиннадцать номеров, и разговоры шли примерно одинаково.

— Здравствуйте, я по объявлению. Дом на Володарского.

— Да, слушаю.

— Он двухэтажный?

— Полтора этажа. Мансарда.

— А комнат?

— Четыре и кухня.

— А печка?

— Печку разобрали, там газ.

— Спасибо.

Мне нужно было шесть комнат, печь и настоящий второй этаж, потому что я сам всё это Соломину и наговорил, а он старик въедливый и считать умеет.

Двенадцатый номер оказался женским, усталым и злым.

— Дом бабкин, — сказала она. — Мы его четвёртый месяц продаём. Двести восемьдесят.

— Комнат сколько?

— Шесть. Наверху три, внизу три и кухня. Печка русская, второй год не топлена.

— Он пустой?

Женщина помолчала.

— В том-то и дело, что нет, — сказала она. — В том и дело, мужчина, что он забит.

Я приехал во вторник в девять утра. Кимры мне понравились, и понравились неправильной радостью человека, у которого совпало. Улица Урицкого шла к Волге, и по обеим сторонам стояли деревянные дома с той самой резьбой: наличники волнами, солнца на фронтонах, круглые окна. Половина домов была живая, с занавесками и спутниковыми тарелками. Половина стояла с выбитыми стёклами, и в них рос борщевик, тот же, что в «Заре-2», как будто он ходил за мной.

Дом номер тридцать один был живой наполовину. Двухэтажный, обшитый тёсом, с крыльцом под козырьком и с резьбой по всему фасаду. Краска сошла лет двадцать назад, а под ней оказалось дерево цвета старого чая. Одно окно на втором этаже было заколочено фанерой.

Меня встретили двое: Лариса, сорока с небольшим, в куртке поверх халата, и её брат Юра, молчаливый, с сигаретой.

— Проходите. Только там пыль.