Пахомов развернул тряпочку и долго на них смотрел. — Где?

— Нашёл.

— Виктор.

— Александр Николаевич, — сказал я. — Часы вот. Все шесть. Их можно вернуть Тамаре Ивановне, и у неё сойдётся недостача, и она перестанет писать в район.

— А люди?

— А про людей я вам ничего не скажу.

Он положил ладонь на часы. — Вы понимаете, что вы сейчас делаете?

— Понимаю.

— Не понимаете, — сказал Пахомов. — Вы сейчас говорите милиционеру: вот тебе вещи, а вора я тебе не отдам. Это, Виктор, называется укрывательство.

— Называется.

Он встал, прошёлся по комнате и остановился у окна. Я знал, что он сейчас считает то же, что и я. Шесть штук — это сто пятьдесят шесть рублей, вся товарная часть кражи, кроме съеденного и выпитого. Дело можно закрыть по-хорошему: ущерб возмещён, вещи возвращены. А можно раскручивать, и тогда пойдут четверо подростков, из них двое из семей, где отец в леспромхозе и мать одна, и вся деревня будет знать, кто их посадил.

— Сколько им лет? — спросил он, не оборачиваясь.

— Мал мала меньше, — сказал я.

Пахомов постоял ещё немного. — Тамаре Ивановне я скажу, что нашли в кустах у клуба, — сказал он наконец. — Она поверит, у неё там всё теряется.

Он сел, придвинул журнал и стал писать. Про паспорт он не сказал ни слова. Я вышел от него легко и шёл до поворота вполне довольный собой. Довольство кончилось у поворота, потому что я вспомнил.

Когда я забирал часы у Кольки — здоровый пацан, семнадцать лет, руки как лопаты, — он выгребал их из-под матраса, и вместе с часами на пол выпало кое-что ещё. Зажигалка. Пластиковая, цветная, с колёсиком.

Я тогда посмотрел на неё две секунды и пошёл дальше, потому что торопился и потому что зажигалок этих я лично привёз сюда двести сорок штук. А теперь стоял на дороге и не мог сдвинуться. Я продал их Эдуарду. Эдуард сдал часть Гарику. Гарик развёл её по двенадцати точкам, одна из них где-то в Талдомском районе, и дошло до семнадцатилетнего Кольки, у которого под матрасом лежат краденые часы.

И если бы Пахомов сегодня взял этих ребят по-настоящему, с обыском — а он мог, и был бы прав, — то в протокол попала бы не только «Заря» женская, шесть штук. В протокол попала бы моя зажигалка. Изъято при обыске, приобщено к делу, происхождение не установлено.

Я стоял на грунтовке между Костеневом и Спасским, в октябре семьдесят девятого года, и ясно понял, что проданным и забытым товар не становится. Товар — это след. И тянется он в обе стороны.

Мироновы должны были вернуться в посёлок весной, и я собирался взять у них фигурки не наугад, а с ценой в кармане. Работа обычная: садишься и смотришь, что за такие вещи давали на торгах за последние три года. Я сел вечером с ноутбуком, набрал в поиске то, что помнил по фотографии — четыре фигурки, анималистика, ЛФЗ, конец сороковых. И нашёл их на второй странице. Не похожие — их.

Все четыре, снятые с той же стороны, на сером фоне, в статье о частном собрании. Подпись под фотографией сообщала, что вещи происходят из семьи первого владельца и находятся в собрании такого-то, Москва. Я сидел и смотрел на четыре фарфоровые фигурки, которые в октябре семьдесят девятого стояли в серванте у Мироновых за шесть участков от меня. Они дожили.

Я списал это на совпадение и пошёл спать, и не спал. В четыре утра встал и полез проверять складень. Тот самый, из Заозерья, который у меня трижды сорвался в июле: бабка уехала, бабка отдала племяннику, племянник продал неизвестно кому. Я тогда злился на себя за то, что торговался.

Искал я его минут сорок, и нашёл не там, где искал. Сначала я искал там, где ищут проданные вещи: архивы аукционов за двадцать лет, форумы, каталоги трёх московских салонов. Вбивал «складень», «эмаль», «Ветка», «Загарье», «Заозерье». Складней в интернете оказалось много. Синих среди них было шесть, и все шесть были не те.

К пяти утра я понял, что ищу не там. Если вещь вообще осталась и не сидит в частной коллекции, то она в музее, а музеи выкладывают всё, что положено, и много из того, что не положено. Я открыл сводный каталог, набрал «складень, эмаль, Талдомский район» и полез по страницам. Карточка нашлась на шестой. В графе «место бытования» значилось «Заозерье».

Фотография была плохая, с бликом и с линейкой у нижнего края. Но эмаль на ней была тёмная, густая, с той глубиной, какую даёт кобальт. «Чудный», — сказал я вслух. Тем самым тоном, каким Нина Фёдоровна сообщала про автобусы.

Медный складень с эмалями, поморское литьё, конец восемнадцатого века. Государственное собрание. Поступил в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году, закупка у частного лица.

В июле я гадал: девятнадцатый век, Ветка или Загарье. Музейный атрибутор гадать не стал: восемнадцатый, Поморье. Судя по описанию, прав был он. Сто лет разницы, и это оказалось неожиданно обидно: вещь я не купил, и даже по чужому рассказу ошибся на век.

Фамилия сдатчика: Прохоров Н. Т. Колька Прохоров, Талдом, арматурный завод. Он его не продал неизвестно кому. Он его сдал в музей — не сразу, через четыре года, наверное, когда понял, что за такое платят и что покупатели с рук ходят вокруг него подозрительно часто.

Складень цел, он лежит в фондах и будет лежать дальше. Я закрыл ноутбук и часа полтора просто сидел на кухне. Барыга не верит выводам. Барыга верит проверке.

Поэтому утром я поехал на дачу с намерением поставить опыт, и опыт я придумал самый дурацкий из возможных, зато чистый. Стаканы. В первый мой вечер, в ноябре, я описывал дедов дом с блокнотом и записал: «стаканы гранёные, шесть штук, целые, двести рублей, если врать в объявлении вдохновенно».

Они стояли в серванте. Все шесть. Я их видел, я брал их в руки, я их пересчитал.

Значит, шесть гранёных стаканов дожили от семьдесят девятого до наших дней. Значит, ни один из них оттуда унести нельзя. Я спустился, вылез, дождался, пока Нина Фёдоровна уйдёт к Валентине Егоровне, и взял из буфета стакан. Обычный, гранёный, слегка мутный от многолетнего мытья. Я поставил его на стол, посмотрел на него и почувствовал себя полным идиотом.

Потом взял и понёс к люку. До люка было восемь шагов; я прошёл четыре. На пятом в сенях грохнуло, и я дёрнулся и обернулся, а стакан я нёс в правой, и правым локтем я задел косяк.

Он не разбился. Он выскользнул, упал на половик и укатился под лавку. В сенях выяснилось, что упало ведро, стоявшее на табурете. Само.

Я достал стакан из-под лавки, поставил обратно в буфет и минуты три стоял, глядя на буфет. Потом взял второй. Второй раз я дошёл до люка. Открыл крышку. Спустился на две ступени, держа стакан в левой руке. И понял, что не могу лезть с ним по лестнице.

По той лестнице спускаются спиной вперёд, держась обеими руками, и что-либо нести в руке невозможно физически. Я всё лето носил вещи в рюкзаке или сначала спускал вниз, а потом слезал. Я вылез, положил стакан в рюкзак, надел рюкзак и полез снова. На седьмой ступени лямка зацепилась за гвоздь, которого там не было ни разу за четыре месяца, рюкзак дёрнуло, я услышал звук, который в моей профессии узнаёшь с первого раза и на всю жизнь.

Наверху я вытряхнул из рюкзака осколки. Четвёртый и пятый я не понёс. Я сел на дедово крыльцо и стал думать, и думал часа два, и за эти два часа передумал всё лето заново.

Складывалось так. Всё, что у меня получилось, — получалось легко до неприличия. Коробка с ватными игрушками свалилась мне в руки в третий день. Сервиз кобальтовой сетки предложили сами, за двести рублей, и никто не передумал. «Ленинград» стоял в комиссионке, никому не нужный. Ёлочные игрушки лежали в «Культтоварах» с прошлого года, четыре коробки, продавщица ещё удивилась. Часы, самовар, иконы, значки — всё уходило с первого захода, без единой заминки, без единого «я подумаю».

А всё, что не получилось, не получилось не потому, что дорого или что хозяин упёрся. Оно не получилось по-дурацки. Бабка уехала к дочери. Дочка сказала «пусть стоят». Умерла свекровь. Семья съехала в город. Ведро упало само. Гвоздь, которого не было.