— Откуда он вообще про меня узнал? — спросил я. — Я полгода тихо работал.

— Тихо для тебя — не значит тихо вообще. — Эдуард взял портфель обратно на колени, хотя электричка была ещё нескоро, просто ему, видимо, нужно было держаться за что-то знакомое. — Ты берёшь вещи, которые не должны существовать в таком количестве и в таком состоянии. Я это заметил через месяц. Гарик, наверное, заметил ещё раньше. Думаешь, такие люди, как Резник, глухие и слепые? Он не следил за тобой — он просто слушает, что говорят другие, а другие про тебя уже полгода говорят с завистью, а зависть — самый громкий звук в этом деле.

Объявили электричку — сначала далёким гулом, потом голосом из громкоговорителя, искажённым настолько, что слов было не разобрать, но все на платформе знали, какая электричка и куда, просто по звуку.

Эдуард встал, поправил портфель, и на секунду мне показалось, что разговор на этом и кончится, как кончались все наши разговоры, — сухо, по-деловому, без сантиментов. Но он вдруг повернулся ко мне снова.

— Виктор. Я тебе один раз уже говорил и повторю: складывай свои дела так, чтобы никто не мог посчитать их сумму. По отдельности пусть выглядят мелочью. Это единственное, что тебя защищает сейчас, и это же первое, что ты потеряешь, если пойдёшь к Резнику: он захочет видеть всю сумму сразу, потому что только с суммой можно работать.

— Про меня он спрашивал, — сказал я. — А про тех, с кем я работаю здесь? Про Кузьмича, про… — я запнулся, не желая произносить вслух имя, которое хотел бы оставить подальше от этого разговора, — про кого ещё?

Эдуард посмотрел на меня внимательно, и что-то в его лице сказало мне, что я задал ровно тот вопрос, который он сам боялся, что я задам.

— Если он захочет на тебя надавить, Виктор, он не будет давить на тебя. Ты сам, судя по всему, не из пугливых, он это уже наверняка понял. Он будет искать, через кого до тебя проще дотянуться. — Он помолчал. — Подумай, кто у тебя тут такой, кого тебе будет труднее всего не защитить.

Я не ответил, но, кажется, оба мы понимали, что ответ у меня уже есть, и он мне совсем не нравится.

— А человек с кругляшами? Он что теперь будет делать?

— Не знаю, — сказал Эдуард, и впервые за разговор в его голосе прозвучало что-то похожее на настоящую усталость. — Может, ещё подождёт. Он четырнадцать лет ждал, подождёт и ещё. А может, кому-то уже понёс, пока мы тут с тобой разговариваем, и я узнаю об этом последним, как обычно узнают о таких вещах — когда уже поздно что-то советовать.

Электричка вошла в станцию, обдав платформу ветром и запахом нагретого металла, и Эдуард шагнул к дверям, не прощаясь, — так у него было заведено, прощания он считал лишним разговором.

Я стоял на пустой платформе один и думал, что впервые за всё это время боюсь не за себя одного, а за то, что уже не понимаю, где заканчивается моё дело и начинается чужое.

До Заозерья было одиннадцать километров, и пешком я бы шёл дотемна, поэтому сел на попутку у станции — водитель молоковоза подвёз меня почти до самой деревни за трёшку и разговор о погоде. Дарья Тимофеевна встретила меня у калитки с ведром — она вечно куда-то шла с ведром, я ни разу не видел её без него, — и, узнав, зачем я пришёл, поставила ведро на землю и поджала губы.

— А чего рассказывать. Постучался, спросил про племянника Петра Ильича, я и сказала, что есть такой, хороший парень, тряпьё берёт по-честному, не обвешивает.

— Как он выглядел, Дарья Тимофеевна? Во что одет?

— Пальто кожаное. — Она подумала. — И часы такие, с браслетом золотым, я заметила, потому что у моего покойного мужа такие же были, только он их с войны привёз, а этот, видно, купил.

— А спрашивал он ещё про что-нибудь, кроме меня?

— Про дом спрашивал. — Она посмотрела на меня внимательно, будто только сейчас удивившись собственному воспоминанию. — Не про твой, не про Петра Ильича — про Мироновых, что через шесть участков от вас. Спросил, чей дом стоит заколоченный и когда хозяева вернутся. Я сказала, не моё дело чужие дома считать, и он не настаивал.

Мироновы. Я стоял и вспоминал фарфоровые фигурки в их серванте, те самые, которые я так и не взял, потому что дожили до наших дней в московской квартире. Резник либо интересовался всеми домами в округе одинаково, для полноты картины, либо у него был свой отдельный интерес к чужому антиквариату, не имеющий ко мне никакого отношения, — и от второй мысли мне не стало легче ни капли, потому что она означала, что я имею дело не с одним человеком, а с целой сетью интересов, в которой сам я — только одна из нитей.

— Спасибо, Дарья Тимофеевна.

— Ты поосторожнее, Виктор, — сказала она, снова поднимая ведро. — Не нравятся мне такие, что часы с браслетом носят и вопросы вежливо задают. Вежливые вопросы хуже грубых, я на своём веку навидалась.

Я шёл к Сашке просто так, без повода, — хотел спросить, подошли ли штаны по длине, потому что примерка в темноте сарая ничего толком не показала, — и всю дорогу от люка до его дома думал не про Резника, а про то, что три дня без единой мысли о нём были, кажется, лучшими тремя днями за всю осень.

Дом я в тот вечер узнал не сразу — свет горел не там, где обычно, и калитка стояла настежь, чего за ней не водилось никогда, ни при какой погоде.

На кухне сидела мать Сашки, Клавдия, с полотенцем в руках, которое она уже минут двадцать, судя по виду, крутила и не отпускала, и сам Сашка — бледный, в незастёгнутой рубашке, с ссадиной на костяшках правой руки, которую я заметил раньше, чем спросил, что случилось.

— Виктор пришёл, — сказала Клавдия, будто это что-то решало.

— Что произошло?

Сашка поднял на меня глаза, и в них не было ни испуга, ни жалобы к себе, только злость — направленная, кажется, не на меня, а вообще на весь порядок вещей.

— Ничего особенного, — сказал он. — Вызывали на партком.

— За что?

— За штаны, дядь Вить. За те самые.

Я сел за стол, не спрашивая разрешения, потому что ноги вдруг не очень хорошо держали.

— Рассказывай.

Оказалось, накануне к нему на участок подошёл человек — не с завода, чужой, представился инспектором из района, спрашивал, откуда у молодого рабочего заграничные джинсы и на какие средства. Сашка сказал то, что мы условились: брат из Германии, подарок. Инспектор кивнул, ничего не записал и ушёл, а через час Сашку уже вызывали к парторгу, и там разговор был совсем другой — не про джинсы конкретно, а вообще: не заводил ли он знакомство с сомнительными личностями, не появлялись ли у товарищей по цеху вещи не по средствам, и, между прочим, вскользь, не знает ли он часом племянника Петра Ильича, того самого, что по деревням тряпьё берёт.

— Я запутался, — сказал Сашка. — Он то про меня спрашивал, то вдруг про твоего дядьку Петра Ильича заводил, я не понял, кого он вообще ищет — меня или тебя.

Меня. Инспектор из района, который приходит не по обычному месту работы, задаёт вопросы, ничего не записывает и уходит после первого же неудобного ответа, — это не борьба с нетрудовыми доходами, в которую я, признаться, на секунду сам поверил. Это разведка. Кто-то хотел не наказать Сашку, а понять, испугается ли он, и если испугается — на кого укажет со страху.

— А рука что?

Сашка посмотрел на свои костяшки так, будто увидел их впервые.

— С Толиком Артамоновым из соседнего цеха сцепился. Он на парткоме сказал при всех, что знает, откуда у меня штаны, и что надо, мол, разобраться, кто у нас тут спекулянтов покрывает. Я ему ответил.

— Кулаками ответил, — сказала Клавдия, не поднимая головы.

— А как ещё отвечать, мам, когда человек врёт прямо в лицо всему цеху?

Я слушал и понимал две вещи одновременно, и обе были плохие. Первая: Резник не ждал до Нового года, как обещал, — или, что было ещё хуже, ждал, но кто-то из тех, кому он «имел в виду» меня, решил поторопить события сам, без его команды, просто потому что слухи уже пошли, а слухи в таком месте живут своей жизнью. Вторая: неважно, кто именно это начал. Важно было то, что оружие, которым по мне ударили, оказалось не мной, а девятнадцатилетним пареньком, у которого хватило духа врезать по лицу человеку, повторяющему чужую ложь, но не хватило бы никакого духа выдержать настоящий, серьёзный разговор в серьёзном кабинете.