Шила мне Люба из ателье у Электрозаводской, за два дня и за тридцать восемь тысяч. Отпорола шестьдесят три чужие этикетки, пришила шестьдесят три мои, посадив каждую на то же место и той же ниткой. Ни разу не спросила зачем.

Только в конце сказала:

— Хорошая ткань. Такую сейчас не носят.

С размерами вышло хуже всего.

Из шестидесяти трёх пар в нужный ряд попадало сорок одна. Остальные были либо тридцать шестые и тридцать восьмые по поясу — таких людей в семьдесят девятом почти не встречалось, — либо короткие. Сорок одна пара при обещанных сорока.

Это, если честно, было единственное место, где мне повезло по-настоящему, и я до сих пор считаю, что не заслужил.

Двадцатого августа — там двадцатого, здесь стоял январь, минус восемнадцать и сугроб по пояс от калитки до крыльца — я пришёл к деду и попал на скандал. Сашка провалил экзамены.

Не все, а один, но одного достаточно: математику письменную, два балла. Мне про это сказали в первую минуту, ещё в сенях, шёпотом, и весь вечер потом говорили только об этом. Дед не кричал; было бы легче, если бы кричал.

Он сидел за столом, ел и время от времени говорил в тарелку короткие фразы:

— Год потерян.

Потом:

— В армию заберут в ноябре.

Потом:

— Я в его возрасте четвёртый год на заводе.

Нина Фёдоровна два раза выходила на крыльцо. Сашка сидел красный, смотрел в угол и молчал так, как молчат в девятнадцать лет, — то есть громко.

А я сидел напротив и знал.

Я знал, что он поступит через год. Что отслужит и вернётся. Что в восемьдесят пятом женится, в девяносто третьем разведётся, в двухтысячном первом уедет. Что через сорок шесть лет он не приедет на похороны вот этого человека, который сейчас говорит в тарелку про потерянный год.

И я знал, что сказать сейчас нельзя ничего, потому что любое утешение из моих уст было бы ложью по способу, даже если верно по смыслу. Я не могу утешать человека знанием.

— Пётр Ильич, — сказал я. — А может, оно и к лучшему.

Дед поднял голову.

— Чего к лучшему?

— Год он поработает, — сказал я. — Поймёт, зачем ему.

Дед посмотрел на меня и вдруг ответил не то, что я ждал.

— Виктор, — сказал он. — Ты сколько лет работаешь?

— С двадцати.

— И понял, зачем?

Я не нашёл, что сказать.

Он кивнул, как будто получил ответ, и стал есть дальше.

Сашка вышел за мной на крыльцо, когда я собрался. Стоял, ковырял доску носком тапка.

— Слышь.

— Ну.

— Ты матери не говори, что я на завод пойду. Я в понедельник пойду устраиваться, а ей потом скажу.

Он посмотрел на меня.

— И вот ещё. Ты в тот раз с пакетом… У тебя такого больше нет?

Пятого сентября я сдал Гарику сорок одну пару.

Мы работали в квартире на Первомайской — не его, чужой, где никто не жил. Он смотрел каждую пару отдельно, минут по две, и это заняло полтора часа. Проверял он не то, что я думал.

Он не смотрел на этикетку вообще. Он растягивал ткань на просвет, мял в кулаке, слушал, как скрипит, и смотрел строчку с изнанки.

— Хорошая, — сказал он наконец. — Виктор, это правда хорошая ткань. Я такую видел два раза.

— И что?

— И то, что этикетку эту я не знаю. — Он повернул пояс. — Тут написано что-то. Я тридцать лет в теме, я знаю все, даже те, которых почти не бывает. А такой не знаю.

— Малая марка, — сказал я. — Их мало кто знает.

Гарик посмотрел на меня.

— Виктор, ты пойми. Мне-то всё равно, я их продам, и вопросов не будет: ткань говорит сама за себя, а покупатель у нас, слава богу, читать не умеет. Я про другое.

Он положил пару и сел.

— Мелочь у тебя — гостиничная. Пакеты — из-под пресса. Ткань — которой я два раза в жизни видел. Марка, которой нет. Виктор, у тебя не бывает ничего среднего. У тебя либо ерунда, либо такое, чего в стране нет вообще.

Он достал деньги.

— Кто у тебя порт?

— В смысле?

— В прямом. — Гарик считал сотнями, не глядя на меня. — Я тебя не выспрашиваю, у нас так не принято. Просто скажи: море или воздух. Мне надо знать, с какой стороны ждать неприятностей.

— Германия, — сказал я.

Гарик перестал считать. Я обдумывал этот ответ восемь дней, с той минуты, как он спросил про порт. Море не годилось: рейсы сезонные, а у меня ровно каждые две недели. Воздух не годился тем более — у него наверняка есть свои люди в Шереметьеве, и он проверит за сутки.

А Германия объясняла всё. Полмиллиона наших солдат и офицеров стоят там второй десяток лет. Контейнеры идут постоянно, в них везут мебель, тряпки, посуду, приёмники и мелочь мешками. Прапорщик, отслуживший пять лет, возвращается домой обеспеченным человеком. Это знали все, и все делали вид, что не знают.

И главное — там нельзя проверить. Никто не поедет в Вюнсдорф уточнять.

— Контейнер, — сказал Гарик утвердительно.

— Я этого не говорил.

— Ты и не говори. — Он снова стал считать. — Прапорщик или майор?

— Гарик.

— Молчу, молчу.

Он отсчитал деньги, положил пачку на подоконник и придавил её сложенной парой, чтоб не сдуло.

— Теперь понятно, почему всё ровное, — сказал он. — И почему упаковки нет. Из контейнера всё идёт голое, там же по весу считают.

Я стоял и слушал, как человек в четвёртый раз за лето сам себе объясняет мою жизнь, и начинал думать, что могу вообще ничего не выдумывать: достаточно молчать с определённым выражением лица, и люди придумают за меня, и придумают лучше.

— Только вот что, Виктор. — Гарик застегнул портфель. — Если это Германия, ты про неё выучи что-нибудь. Города, части, деньги. У нас полстраны там отслужило. Тебя рано или поздно спросят, а ты поплывёшь.

В посёлок я вернулся в середине сентября. Там пошли дожди и стало пахнуть яблоками — по-настоящему, потому что яблоки в семьдесят девятом ещё были: те самые прутики у забора, которые я знал стариками, дали в тот год первый настоящий урожай, и Нина Фёдоровна варила варенье в тазу на керогазе.

А у меня стоял февраль. Я вылезал из лаза в дом, где не топлено с ноября, где вода в чайнике замёрзла и лопнула, где от двери до калитки сугроб по пояс. Дорогу к дому я чистил лопатой раз в неделю, чтобы не оставлять целину — целина видна с дороги, а «Заря-2» хоть и вымерла, но три дома там зимой живут.

Так и ходил: из февраля в сентябрь и обратно, из ноля в двадцать, по восемь раз в месяц. Шапку приходилось оставлять в лазе.

Пахомов пришёл в четверг, к обеду. Я его сразу узнал — не по форме, формы на нём не было, а по тому, как он вошёл. Он вошёл, как входит человек, имеющий право войти в любой дом.

— Пётр Ильич, здорово. Нина Фёдоровна, я на минуту.

— Какая минута, садись.

Его посадили, налили, положили. Он ел с аппетитом и минут пятнадцать говорил про то, что в Заозерье третий раз за лето лазили в магазин и что участок ему прирезали до самой Дубны, а машины не дали.

Потом сказал, не меняя интонации:

— А вы Сомов будете?

— Сомов.

— Виктор?

— Виктор.

Он вытер губы.

— Мне про вас говорили. Хвалили.

— Кто?

— Люди говорили, — сказал Пахомов. — Вы у Валентины Егоровны в июле сервиз брали?

— Брал.

— И двести рублей дали.

Дед перестал жевать.

— Она мне сама рассказала, — сказал Пахомов. — Не жаловалась, наоборот. Пришла и говорит: Саш, я боюсь. Мне мужчина за посуду двести рублей отдал, а вдруг он потом придёт и назад потребует.

Он засмеялся.

— Я говорю: не потребует. А сам думаю: интересный человек.

Дальше он не стал ходить кругами, и я ему за это благодарен до сих пор.

— Виктор, вы по утилю от кого?

— От райпо. Наряд на Талдомский куст.

— Это я знаю, — сказал Пахомов. — Мне Пётр Ильич говорил.

Дед смотрел в стол.

— Так вот, — сказал участковый. — У нас по кусту заготовитель есть. Кузьмин Николай Кузьмич, деревня Спасское, четыре километра. Он тут двадцать два года принимает. У него и весы поверенные, и книга, и всё как положено.