Фредерик повернулся к доктору и скривил губы в подобие улыбки:

— Зато я отлично играю в солдатиков.

— Конечно. И в космические кораблики, — Боливар еще раз погладил пациента по сердцу. — У вас было страшное детство, но вы внезапно знаете, что такое «доверие», поэтому поймете нас. Мы вам пока не друзья, но Лизе вы нравитесь, и когда она вечером прибежит за вами ухаживать — разрешите себе получить ее заботу.

Эллим сидел в капитанском кресле и невидяще смотрел в обзорный экран. В этот момент красота галактики напоминала ему о том, что вся эта сверкающая бесконечность всегда была, есть и будет равнодушной к маленьким копошащимся людишкам. И в том числе к нему самому.

Очень велико было искушение вспомнить, что у него есть начальник, отправить отчет Тьярро Верде и заодно передать право решать. А пока тот думает, закинуться каким-нибудь снотворным, лечь носом к стене и отключиться.

«Хорошо бы проснуться, как в детстве, — думал Эллим и смотрел на звезды. — Вечером тебя обидели, а утром проснулся — и все забыл. Помнишь только хорошее. Если солнце с утра, можно с мальчишками куда-нибудь укатить. Играть до обеда. Потом примчаться, получить затрещину от матери за драные штаны, наесться до отвала. А если дождь — натаскать подушек под стол, туда же плед стянуть и книжку любимую. И читать, читать, читать…

Вот бы сейчас также: уснуть — а завтра проснуться в далеком накануне. Фредерик еще здесь, собирается на выставку, привычным жестом поправляет наградные часы на руке. Кимарг хмурит брови после очередной шутки Дегаратье. И нет ни этой страшной потери, ни переговоров с ненавистными Дэрами, ни погони, ни почти мертвого Кимарга. И никто не ошибся. И никто не опоздал».

Эллим сжал подлокотники так, что побелели костяшки. Хорошо было в детстве. А здесь и сейчас он отвечает за все, что произошло. Верде, конечно, отчет отправить надо, но никакой отчет не заставит забыть, что он сам отвечает за себя и трусливо прятаться за субординацией он не будет.

Эллим хорошо помнил, как во время войны Фредерик собирал капитанов на заседание флота, зачитывал им вслух приказы из генштаба, а потом обычно говорил: «Теперь мы будем с вами выполнять две главные задачи офицера на войне: победить и выжить. И поэтому делаем так!..» Эллим видел, как после боя Фредерик Тэр уходил в свою каюту и просил связиста перевести на личный монитор прямую линию из Адмиралтейства. Закрывал наглухо дверь. И никогда не рассказывал, что ему выговаривало начальство. Но вот только в следующий раз, когда снова присылали диспозицию, Фредерик вновь переиначивал ее под себя.

Флот верил Тэру безоговорочно. А теперь попал в беду командующий — и, наверняка, надеется на них. Эллим не мог предать это доверие.

Кимарг выполнил приказ, совершив невозможное. Он прибыл максимально быстро, смог найти описанный Де-Силеем линкор и остановить его силами облегченного эсминца. Совершенно бесполезное невозможное: Фредерика Тэра на борту не было. Недопустимое бесполезное: линкор был приписан к охранному флоту Ранезира, а соваться в конфликт с местными Фредерик запретил им категорически. Кимарг не виноват, но именно он сейчас лежит в коме. А Эллим сидит в капитанском кресле и не знает, как поступить лучше.

Догонять коммодора, сорвавшегося в погоню, Волазу отдали самый быстроходный корабль из второй эскадры: команда была в курсе, за кем они отправляются, — и стартовала сразу же, как только катер старпома залетел в док. Между первым и вторым кораблем на момент старта было четырнадцать часов разницы.

Эллим приказал гнать на предельно допустимой скорости, выгрызая время у пространства. Механик через пару часов заикнулся, что неплохо бы немного понизить мощности, иначе двигатели могут полететь, но Волаз в ответ на него так зыркнул, что механик понял: если скорость снизится, то полетит он сам. И хорошо, если с работы, а не в космос без скафандра. Крейсер мчался вперед, сокращая полученную Кимаргом фору. Волаз неподвижно стоял на мостике, смотря в звездное скопление, и ему казалось, что это он сам мчится выручать друга и тащит за собой огромный корабль.

Вопль радиста: «Засекли!» — показался Эллиму разрешением дышать. А потом все пошло не так. Вместо описанного перебежчиком почтового тихохода в космосе дрейфовал линкор Ранезира, в который впился как шершень эсминец Кимарга с отстрелянными двигателями. Признаков жизни эта конструкция не подавала.

Волаз бросился на корабль вместе со штурмгруппой. Первое, что пришло ему в голову: ранезирцы первыми перехватили почтовик, а Кимарг атаковал их всем скопом. Королевские десантники приготовились драться, пока не пробьются к командиру, но только сражаться не пришлось. Пробежавшись по нижним коридорам, Эллим запросил дополнительные катера для эвакуации раненых и потребовал разблокировать все модули медотсека: потерпевших было очень много. Кроме того, на корабле была повреждена система воздуха, и переборки постепенно закрывали отсек за отсеком. Прибыли бы они на несколько часов позже — спасать было бы уже некого.

Они облазили все каюты, склады и доки, куда могли загнать кораблик с командующим, — и не нашли ничего. Зато в рубке обнаружили Кимарга и капитана-ранезирца. Они сидели, прислонившись к пульту управления. Точнее, сидел ранезирец, коммодор королевского флота лежал, опираясь на его колено. У них была одна кислородная маска на двоих. И Эллим не знал, что его потрясло больше: счастливая улыбка ранезирца или то, что маска была на лице у Кимарга.

Как быстро понял главврач, Фредерик Тэр совершенно не умел разговаривать с детьми. И даже не пытался учиться. Поэтому Элизабет Озарис он называл полным именем до тех пор, пока она сама не сказала, что так ей не нравится.

— Почему? — спросил он.

— Меня так называют только когда хотят поругать.

— Ругательная форма имени? — удивился Фредерик.

Лиза попробовала было объяснить, что есть официальное имя, ласковое имя, а ругательная — это только интонация. И можно с ругательной интонацией использовать ласковое имя — и тогда оно станет ругательным. А можно ласково произносить полное имя — и тогда оно из официального превратиться в ласковое.

Фредерик окончательно запутался, спросил: зачем такие сложности, если человека можно называть одним именем. Лиза попробовала объяснить, запуталась сама и стала задавать встречные вопросы:

— А у вас есть ласковое имя?

— У меня есть полное и краткое имя. Кратким меня называют друзья, но полное мне нравится больше.

— А мне больше нравится ласковое имя.

На том и остановились.

Лизе нравилось сидеть с контр-адмиралом, тот не возражал, а доктор смотрел на результаты лечения и довольно потирал руки. Лиза приходила к завтраку, садилась рядом и начинала говорить. В отличие от мамы, которая часто обрывала разговор фразой: «Ты еще маленькая», — Фредерик не сказал ей этого ни разу. Лиза сидела с ним рядом во время долгих и скучных процедур, когда больному нужно было лежать неподвижно во время компрессов или под капельницами, и читала книжки. В первый день они медленно перевалили через сказку про бедную и честную девочку, которой фея подарила платье и билет на космический лайнер, чтобы поехать на бал к королю. Во второй Фредерик прослушал историю про отважного принца, спасшего принцессу от чудовища. В третий — про семь кортанов и красивую серпиотку, которую хотели выдать замуж, а она сбежала на космическом корабле и стала лихой атаманшей.

Лиза поначалу кривила носик во время перевязок, но доктор специально подозвал ее поближе:

— Если ты лечишь человека, ничего противного тут быть не может, — менторским тоном добавил он. — Дай мне мазь в зеленом тюбике! А вы, Фредерик, подставляйте шею. Лизина рука легкая — больно не будет.

Фредерик покорно позволил распустить шнуровку на больничной рубашке и запрокинул голову, чтобы было легче достать до толстой синюшной полосы. Лиза прикусила нижнюю губку и мазала по травмированной коже. Доктор искоса посматривал и надрезал бинты, чтобы сменить повязки.