— Вот некроманты какие… Это же надо так уметь! И не сказали толком ничего, а все уже восстало, — урчал Дантер в один голос с натурой, медленно приближаясь к заметно поправившейся, но от этого еще более аппетитной девушке.

Отодвинул в сторону бумажный контейнер, откуда пахло стейком. Собрался было примостить зад на стол, но передумал, присел на корточки. Руки сами собой легли на Лискины щиколотки, поползли вверх по ногам, под просторным платьем.

— И вот смотрю я на тебя, Лисонька, и думаю, что мне как-то очень страшно и мыши кругом мерещатся.

Глаза у Лисии делались все огромнее, она все больше полыхала щечками. Руки Дана уже сделались горячими от горячих, гладких, мягких бедер, на которых эти руки лежали, поглаживали, прижимали пальцами и крались выше по миллиметру…

— Надо спросить у Холина, что это за ритуал он там проводит страшный, что жерт… жена так ор… восхищается, — Дантер облизнулся, Лис прикусила губу, заломив бровки, платье обтягивало характерно округлый живот.

— Дан, — горячим шепотом произнесла Лис, вампирское сердце дрогнуло, забилось быстрее. — Данчик… А я… А я вот. — И погладила округлость.

— Я? — уточнил Дантер, Лис покивала, и он как-то сразу поверил. Не просто поверил — почуял.

Пальцы под платьем задели кромку кружева, Лисия снова куснула губу, сжала коленки, и сделать то, что Дантеру хотелось, стало хотеться еще больше.

— Дан, — горячо шептала девушка, когда он, пристально глядя в восхитительно зеленые глаза, потянул ее со стула к себе на колени, на пол, — Данчик, а как же… мы же…

— Аккуратненько…

Ар-р-р-р…

Опрокидывалось, рассыпалось и падало. На столе, со стола. Я стянула с Холина пиджак и, не жалея пуговиц, воевала с рубашкой. В этом было что-то упоительно настоящее, избавлять его от одежды, не используя магию, хотя я могла щелком оставить его вообще без всего, как и он меня.

Обхватила ногами, отвечала на поцелуй, едва сдерживаясь, чтобы не куснуть, не выпустить когти… Хотелось под кожу ему влезть, чтобы стать ближе.

Выгнулась, постанывая, и пару раз вскрикнула, когда Мар, слишком сильно прихватил зубами за нежное и оцарапал спину, рывками расстегивая молнию платья. Помог выдрать руки из рукавов. Ткань трещала, по коже полоснуло острое, пинком отправляя и так разогнавшееся сердце в невообразимый галоп.

— Ма-а-ар… Когти!

— Прости… Прости… — и тут же зубья вонзил в свое любимое место на шее, там, где жилка бьется, нетерпеливо стаскивая с меня все, что еще не успел стащить.

Ремень, вслед за лишившейся половины пуговиц рубашкой, тоже наконец поддался моим рукам. Было… влажно и…

— Мар? — озадаченно спросила я, почувствовав, как это влажное начало пощипывать затылок. — А что это у тебя на столе такое… Липкое?

Холин замер, его руки на моих бедрах тоже, отросшие волосы перьями свисали по обеим сторонам лица. Он смотрел мне в глаза. И не моргал. И не дышал тоже.

— Скажи, что это глазурь, — тихо попросила я, поскольку место, где щипало теперь начало стягивать.

— Это глазурь, — с готовностью отозвался замнач, все так же не моргая и не дыша.

— Мар? — еще тише спросила я.

— Да, родная?

— А что ты делал перед тем, как я пришла?

— Рамку для магфото чинил. У нее ножка отвалилась, — шепчущей скороговоркой отчитывался Холин, — магией было нельзя и я взял ск… — Он запнулся, глаза приняли мечтательное выражение.

— Что ты взял?

— Ск… Склей. Я взял склей. И-и-и… по-моему, я его не закрыл.

Я запоздало дернулась, а все, а надо было раньше.

— Мар. Сделай что-нибудь.

Одна из рук Марека переместилась с бедра под коленку, а вторая легла на грудь, облапив мягкое и податливое, и чуть придавила меня к столу.

— Холин, животное, что ты делаешь?

— Что-нибудь.

— С-с-скотина, — с безграничным обожанием и желанием зарыть на месте, прошипела я.

— Скотина, — подтвердил Холин, дернул бровями, коснулся моих губ, провел по верхней кончиком языка, прикрыл свои наглые глазищи ресницами, потерся носом о мой, жарко подышал в лицо. — Знаешь, сердце мое, ты сейчас в таком положении, что вряд ли сможешь мне отказать. И я как пострадавшая и изгнанная из дома и супружеской постели сторона вправе настаивать на осуществлении права обладания… Но. Если я тебя сейчас отпущу, не пройдет и минуты, как твой аппетитный тыл съедет со столешницы вниз и тебе будет так же плохо, как недавно было хорошо. Или зафиксировать тебя другим способом?

Меня обдало жаром, Мар среагировал, я почувствовала, что он среагировал, и внутри снова полыхнуло.

— М-м-мика… Еще одна подобная фантазия, и я действительно воспользуюсь твоим положением. Так что прошу по-хорошему, лежи, не шевелись, молчи и, желательно, не думай. Всякое.

— А ты?

— А я буду делать.

— Что⁈

— Что-нибудь! Но сначала…

Сначала он помог мне влезть обратно в платье и привел свою одежду в порядок. В относительный, относительно оставшихся на рубашке пуговиц. Пряжка ремня болталась на честном слове — когти я все же выпустила. Надеюсь, Холин не настолько отощал на холостяцких хлебах, чтобы с него штаны па…

— Мика, — укоризненно посмотрел на меня темный глаз с синей искрой, — я же просил без фантазий. Отвлекаешь.

Мар перегнувшись, отковырял темной лентой ящик в столе, и шебуршал там в поисках растворителя. Найденное было сопровождено радостным воплем. Затем меня методом «больно — не больно» развернули на столе вдоль, чтобы я не соскальзывала, и показали палец. Указательный. Грозно. Чтоб молчала.

— А если больно будет, вопить можно?

— Можно. Только без… Тьма…

— Что⁈ — выдавился из груди сиплый хрип.

— Слишком сильно схватилось. Не выходит.

— Совсем? — тихонько спросила я.

Едкий запах драл нос. Там, где на кожу попала алхимическая гадость, ощутимо припекало.

— Ну-у… оно теперь не монолит, а… густое и вязкое. Тянуть? — спросил Мар и в глаз мне глазом заглянул.

Холин был теперь по ту сторону стола у меня над макушкой, и я только его макушку и видела или глаз, если он голову чуть приподнимал.

— Тяни, — согласилась я, — только потихоньку и нежно.

— Нежно. Конечно. Очень… Очень…

Ы-ы-ы-ы-ы…

— Очень медленно. У-у-у-у меня уже вся спина-а-а-а болит и голова, и… И-и-и… О-о-о, Хо-о… Хо-о-олин, — простонала я. — М-м-м… Я тебя… Нена!… Нави!.. О, Тьма! — И тихо и обреченно добавила: — Хватит. Режь.

Марек присел на край стола рядом. Аккуратно и сосредоточенно, будто тело вскрывать собрался, развернул мою голову на бок, и я уткнулась носом в его ногу.

Сквозь вонь растворителя и шершавую плотную ткань пробивался родной запах. Я потянулась, погладила и оставила руку, подобралась ближе, обняла, просунув пальцы под бедро. Ладонь накрыла запястье, подушечка пальца прошуршала по костяшке.

«Упрямая… моя…»

Маньяк.

«Ведьма… Люблю тебя… Пустишь обратно?»

Обойдешься.

Он улыбался. Я слышала внутри. Видела. Так же как и он, что моя злость не настоящая. Но делал вид, что впечатлен, расстроен, подавлен… Клацнули ножницы, нашедшиеся, как я подозреваю, в то же время, что и растворитель, и ждавшие своего часа на столе.

Марек подставил согнутую в локте руку, чтоб я поднялась. Голове стало легко и… непривычно. Я была свободна и меня давила жаба. Теперь Холинская шевелюра длиннее моей.

Мареку пришлось одолжить мне куртку, поскольку молния на платье не застегнулась. Зато теперь мне ничего не мешало дышать и в груди не спирало. Я сама достригла себе то, что не попалось под ножницы на столе, создавая хоть какое-то подобие прически. Торчит и торчит. Поделилась радостью, называется…

Остриженные волосы распались прахом по щелчку Марека, а те что приклеились к столу, вместе с частью столешницы.

— Не смешно, — сказал Холин, удрученный видом, но тут же повеселел, когда его взгляд упал на сползший ниже, чем было, вырез платья.

Я быстро застегнула куртку. Ушла не прощаясь. Некромант я или зачем? Все равно ведь явится имущество обратно требовать, и чувствую — скоро, слишком уж хитро смотрел.