— Сколько раз говорить, чтобы ты не болтала с тенями, — эхом давно отзвучавших слов отозвалась я за свою мать и за себя, ведь я теперь тоже мать, и это у меня странный, даже по меркам темных, ребенок, который почти не говорит, но слышит незримое и видит несуществующее, носит тысячу мелочей в рюкзаке и оставляет их в разных местах, прячется за аритмичной музыкой от звуков снаружи, чтобы… Чтобы слышать те, что внутри или заглушить?

— Из-за тебя все, — проворчал ребенок, пряча под тенью ресниц золотисто-карие… темно-синие глаза.

Из-за меня?.. Возможно. Все?.. Спорно, но часть — да. Потому что однажды я пошла поперек дороги, выбрала не того Холина, не отпустила его за грань, осталась целой, примирилась с чудовищем внутри себя, верила в свою тьму и свой свет и звала, ведь больше никто не верил и не звал, чтобы потом они верили и звали, когда каменные лезвия росли сквозь меня, а я считала до десяти и…

*И-иди-и…*

Те, кто желал обрести будущее, стали светом, отдав за право войти свое прошлое, а взамен получили голос, чтобы звучать даже там, где света недостаточно. Те, кто желал власти и крови, стали тьмой, отдав за право войти свое тепло, а взамен получили власть над кровью, но и она стала властвовать над ними. Те, кто сомневался, шли дольше прочих. Свет опалил их снаружи, а тьма выжгла изнутри, они изменили себе и изменились. Стали тенью, что всегда скользит по краю…

*Тихо-тихо меж теней

Вслед за флейтою моей…*

По краю, по острому… В кровь. Алое рассыпается, как бусины с оборванной нитки, которой давно уже нет, но там, где она касалась кожи — тянет. Одна бусина замирает. Красная сфера на расчерченном поле, пробитая трещиной насквозь, и от того похожая на хищный зрачок. Отбрасывает тени. Жемчужную, янтарную и две опаловых. Они не рядом, но если поднести — начинают вибрировать, и бездна отзывается, смотрит мириадами глаз с зеркальных срезов…

Арка окна придвинулась, серые шторы распались пылью, легли дорогой за грань, стекло подернулось рябью и застыло, зеркально отразив комнату с камином и ковром, на котором девочка раскладывала разноцветные бусины-стекляшки.

Из зеркала на меня смотрела женщина с такими же синими, как у моей Дары, глазами, за ее спиной стояла тень с огненной кромкой на перьях-лезвиях острых крыльев. Темные волосы женщины были распущены, и белая просторная рубашка-хламида опускалась до самых пяток. Висящие в воздухе языки огня, складываясь в бесконечно перетекающие друг в друга символы, окружали ее вращающимся кольцом, рождая звук, который не слышно. Тишина пела. Скрытые в широких полупрозрачных рукавах запястья были плотно обвязаны тонкими нитями из звездного света. У меня такие же.

Я приподняла руки и крылья из тьмы, света и тени, она улыбнулась и повторила движение. Кончики перьев-ножей с огненной кромкой, мои и ее, соприкоснулись. Зеркало в арке дрогнуло от прикосновения, зарябило, как встревоженная вода, распалось осколками с острыми сверкающими гранями, а когда сложилось снова…

— Приветствую дитя трех даров. — Голос дробился и расслаивался, как эхо в гроте на острове Фалм, когда Халатир Фалмарель вел меня, чтобы показать золотые ясени. — Что ты принесла Госпоже?

— Ничего, — ответила я. — Я не собиралась в гости.

Звук. Мог быть смехом. Или чем угодно. Эхо смеха считается за смех? Стихло.

— Я одарила тебя не единожды, теперь твое время.

— Чем же мне поделиться? — безмолвно спросила я у Тьмы.

— Что у тебя есть? — пропела Она тишиной.

— Только то, что я не отдам никому: моя тьма, мой свет и мой огонь. Особенно, мой огонь. Почему так?

— Потому что это огонь. А от огня всегда будет свет, а от света — тень, и тень будет прятаться во тьме от огня и света. Но кто бы его не зажег, это все равно мой огонь. Достаточно искры.

— Почему я?

— Чтобы было кому жить.

Она показала мне ладонь с прижатым большим пальцем и чуть отведенным в сторону мизинцем. Держала перед грудью. Как первый из трех базовых жестов-знаков защиты. Там, где сворачиваясь в спираль, большой палец касался центра ладони, вспыхнула бледным золотом песчинка, искра, и засияла. Стихла, вспыхнула вновь, пригасла и полыхнула снова, с каждой пульсацией становясь все ярче, разбрасывая в стороны мириады вытягивающихся нитями теплых лучей.

— Почему я?

— Чтобы было кому беречь.

— Почему я? — упрямо повторила я в третий раз, одеваясь в жесткие черные тлеющие по краю перья, как в уютное старое одеяло, которое пахнет костром, горячим железом и лавандой… карамелью, лимонной карамелью.

— Твое время.

Тьма рассеялась, теперь там была только женщина с глазами как у моей Дары, мое отражение. Дрожащий сполох завис между. Моя-ее рука потянулась, пальцы обожгло, зеркало раскололось и в каждой грани, в каждом осколке отразилось по искре. Зеленоватые, тускло-синие, желтые, золотые и алые…

…деревянные доски настила, вешки и бумажные фонари с тлеющими внутри гнилушками огоньков на невидимой нити. Моя-ее рука потянулась.

…Колокол — перевернутая хрустальная чаша — сверкал так, что больно глазам. Он был полон тишины. Переполнен ею… Моя-ее рука потянулась.

— Ма… — вспыхнуло золотом, соседние светляки, вспыхивая следом, качаясь и расшатывая вешки, зашептали не то дразнясь, не то, подобно эху, откликаясь…

— Ма… — вспыхнуло золотом, по ледяному хрусталю из под-пальцев разбежались алыми трещинами нитки сосудов, тишина пролилась сквозь них небесным хоралом, откликаясь…

— Колючее, теплое, мое. Впусти.

— Амин меле лле, так я чувствую.

— Виен’да’риен, так я слышу.

— Иди сюда, — настойчиво звал Голос.

— Опять пришла, страшная, — сказала девочка с разными глазами и посмотрела мне на дно души сквозь плотную корку тлеющих перьев.

Женщина-отражение ушла, оставив свою крылатую тень девочке. Тень была слишком велика для ребенка, жалась за ее спиной, упираясь крыльями в стол, перья скреблись и похрустывали, как стекло. Цветное. Совсем как то, что рассыпано на ковре перед девочкой. Горящий в камине медленный огонь отражался в нем — сверкало ничуть не хуже драгоценных камней.

— У меня тоже есть кое-что яркое, — сказала я, присаживаясь рядом так, чтобы не мешать перебирать мерцающие стекляшки. Протянула руку с браслетом Альвине, который давно врос в кожу и мою суть, потому что свет на двоих — это навсегда.

— Красивый.

— Хочешь примерить?

— У меня свой такой, покрасивее твоего. А этот себе оставь. Так будет легче.

— Кому?

— Всем, с кем ты делишь себя. Жалко, если все отдашь. Брось, — сказала она, протягивая мне распотрошенную трубку калейдоскопа, проклеенную по краю картонную ленту, свернутую спиралью, — нужно, чтобы вспыхнуло.

— Как я?

— Ты тлеешь. А это совсем не то. Сквозь трещины мало тепла, — сказала она и, бросив взгляд в камин, вновь посмотрела на меня: один глаз карий, второй — синий. И в обоих золотистые всполохи.

— Это не трещины, это кракелюры, — улыбнулась я, припомнив почти такой же разговор. Похожий, но другой.

— Это осколки, — поправило дитя. Сгребла в горсть цветные стекляшки, и круглые, как бусины, и с острыми колкими краями, подбросила. По стенам путаясь в тенях, замерцали радужные блики. — Осколки тени и света. А ты должна быть целой. Вы должны быть целым. Тогда будет.

— Что?