— Не нужны мне твои ананасы с колбасой, — вздохнула Таня. — Я только по родителям скучаю и по братику. А еще — по даче. Дача у нас в лесу, там сосны столетние растут, воздух — хоть ложкой ешь. Не то, что наш синтетический кислород, который чуть не по талонам выдают. Там белки прыгают, а осенью под каждым деревом — грибы растут. Хотя мы на ферме тоже скоро будем шампиньоны выращивать. Но это не то. Когда сам собираешь, намного интереснее.

— Вот! — обрадовалась Стефа. — То-то и оно. Братик, грибы! А тут что? Ничего. Да и какая радость на бывшего работать? Видеть его с новой бабой, вежливость сохранять.

Таня поморщилась, но отрицать не стала. Глупо уже было отрицать. Сама ведь, считай, призналась. Так они и шли, пока не дошли до дома Стефы.

— А пошли ко мне, — предложила она Тане. — Из моего окна отличный обзор в сторону пещер. Если Юрасик опять за периметр попрется, мы его увидим и сможем выследить. Это ведь по-любому он семена спер. А аварию подстроил, чтобы прикрыться.

— Господи, а ведь и правда! — пораженно воскликнула Таня. — Как мне только самой в голову не пришло? Это ведь он обнаружил аварию. А потом Лука Львович сказал, что семена испортились, и он их выкинул. Вот только никто этого не видел. Мама дорогая, неужели Лук с этим придурком малолетним заодно⁈ Нет, не верю.

Стефа обняла подругу за плечи. Ее наивность и нежелание верить в чужую подлость даже умиляли. Саму Стефу больше напрягали люди порядочные. В их бескорыстии всё время чудился подвох. Уж лучше продажный человек, но с понятной таксой, чем неподкупный. Неподкупный всю душу вынет и обойдется в итоге дороже. Таня помялась для вида, но все же согласилась пойти в гости. Позже, забравшись на Стефину кровать и прижав коленки к подбородку (ее дырявые носочки вновь умилили Стефу), она призналась:

— Неохота оставаться одной. Я в каком-то раздрае. Мыслемешалка крутится в голове, надо ее как-то заглушить. Спасибо, что пригласила, хоть отвлекусь немного.

Стефа подумала, что Тане сейчас все равно, с кем провести вечер, лишь бы не одной. Но обижаться не стала. Психиатр ступил, конечно. Мог бы взять быка за рога и затащить красотку домой. Даже самые неприступные красотки, в состоянии раздрая и растерянности, становятся податливее, чем и пользуются беспринципные мужики. А когда мужик сильно хочет секса, он как-то сразу беспринципным становится. Любой. Уж это Стефа прекрасно знала.

Она предложила Тане бататовой водки (гадость, конечно, но после морозилки становится терпимой), ведь это лучший способ заглушить мыслемешалку и предаться естественной медитации, но Таня отказалась. Ах, ах, она уже выпила два бокала вина, а это и так слишком много! Такая смешная. Ладно, попьем чайку. Настоящий китайский чай, одного пакетика хватает на несколько заварок.

Стефа боялась, что Таня обидится на ее признание, но та отреагировала спокойно. Даже как будто расслабилась и стала больше ей доверять. У Стефы прямо камень с души свалился. Что ни говори, а врать неприятно. Особенно подруге. Даже человек без принципов (каковым мнила себя Стефа) любит говорить правду. Это освобождает.

Таня так разомлела, что даже откровенничать начала. Про Гуськина рассказывала. Как он за ней бегал, как подлизывался, угрожал, уговаривал помириться. Стефа изо всех сил отгоняла зависть и ревность. Дело прошлое, закрытое, а всё равно обидно, черт!

— Санечка уверен, что это я от него на Марс сбежала, — усмехалась Таня, отхлебывая чаек. — Он вообще уверен, что всё от него зависит. Даже Марс вокруг Солнца крутится исключительно ради его удобства.

— Ради удобства мог бы и побыстрее, — хмыкнула Стефа.

— Быстрее им не надо, зарплату придется чаще платить.

Они звонко захихикали.

— Ну а зачем ты сюда поперлась тогда? — спросила Стефа, которой уже давно не давал покоя этот вопрос.

— Потому что на Земле я не жила, а существовала. Всё по накатанной, без смысла, без целей.

— А тут чего? — вскинула брови Стефа. В ее понимании, всё как раз наоборот: на Земле — жизнь, а в Марсоруси — беспросветное существование.

— А тут я занимаюсь наукой, исследую новую планету, улучшаю жизнь людей. Каждый день что-то хорошее для них делаю.

— Тю! — Стефа даже дар речи на время потеряла. Еще одна блаженная идеалистка! Сережа номер два. Но тот хоть ресурсы по-тихому крысит, а эта что? Сидит в дырявых носках и рассуждает о благе человечества. Прикол! — Ты что, реально надеешься, что это гребаное человечество тебе спасибо скажет⁈ — Стефа расхохоталась, получилось даже немного зловеще. От выпитого на вечеринке ее прилично развезло. — Может, думаешь, памятник тебе установят перед Ратушей? Сложат песни в твою честь? Да всем насрать! Каждый хочет себе урвать побольше. Как и твой Лука с сынишкой.

Таня печально улыбнулась.

— «Спасибо» от людей мне не надо. И памятников тоже. Мне свое личное «спасибо» нужно. От меня самой. Осознание, что не зря живу. И что если умру, меня будут помнить.

Стефа перевела дыхание. Никто ее не перебивал, в переговорной царила тишина. Только Коробейников тихонько всхлипывал и шмыгал носом. Мать вашу, да он плачет! По-настоящему плачет, вон бороздки от слез на покрасневших щеках. Юрасик насупился и носом трясет. Сейчас тоже расплачется. Жора мрачный сидит, кулаком щеку подпирает. Всех пронял ее рассказ. Даже Ляшко слушает молча, уставившись на нее своими выпученными глазами, и уже не спешит к жене с борщом. Наконец, тишину прерывает Милена.

— Расскажи, как вы через окошко вылезли. Когда это было?

— На следующий день. В тот вечер мы до утра проболтали и спать завалились. Простите, что так подробно всё рассказываю, но мне показалось, что это важно. Ведь это были практически последние Танины слова.

На другой день Стефа проснулась поздно. Солнце уже торчало в зените и щедро освещало марсианскую пустыню. В отсутствии атмосферы лучи беспрепятственно падали на песок, окрашивая его в насыщенный охряной цвет. Стефа потерла глаза и лениво повернула голову. Тани не было. Прислушалась к звукам из душевой — тишина. Ушла? Но почему не сказала, не дождалась ее? Ах, божечки, у нее же сегодня рабочий день! Воскресенье — день тяжелый. Бедная труженица, во сколько же она ушла?

Стефа сварганила себе немудреный завтрак: чай и пшенная каша с вишневым вареньем. Плеснула в кашу две столовые ложки европейского молока — роскошь, блин! Примостилась на колченогом стуле, закинув ноги на кровать. (Неочевидный плюс общаги: все рядом, только руку протяни. Ну, или в данном случае — ногу) И вдруг заметила на вешалке Танину куртку. Забыла? Или специально оставила? После рассвета куртка уже не нужна, это только для ночных гуляний.

Следующие несколько часов Стефа толком и не помнит. Что-то листала в интернете, с Сережей переписывалась. Башка трещала после вчерашнего. А вечером, ближе к шести, пришла Таня.

— Привет! Я куртку оставила.

— Заходи. Чаю будешь?

— Не откажусь. Я «Иришку» принесла.

— Вот и отлично. Гость с шоколадкой автоматически становится интереснее и приятнее в общении.

Пока Стефа заваривала китайский чай, Таня сидела на подоконнике и пялилась в окно. Вдруг она возбужденно закричала:

— Он идет! Это он! Смотри, смотри!

— Стефа одним прыжком достигла окна. В голубых лучах начинающегося заката отчетливо темнела фигура Юрасика. Он шел сбоку, со стороны фермы, и двигался прямиком к пещерам. За спиной торчал вместительный, плотно чем-то набитый рюкзак.

— Семена понес, сука, — мрачно проговорила Стефа. — Китайцам продать, не иначе.

— Подлец! — воскликнула Таня, в бессильной злости прижимаясь носом к стеклу. — Как он смеет? Вот так вот открыто, не боясь никого?

— А кого бояться? — Стефа глянула на часы. — Восемнадцать ноль две. Пешеходов за периметр уже не выпускают, а ученые на марсовозах в это время далеко.

— Скотина, — прошептала Таня. — Если б я только могла…

— Можешь, — вдруг уверенно заявила Стефа. Подскочила к стене, сняла два кислородных баллона и сунула один подруге. — Быстро надевай свою куртку, хватай баллон и пошли! Догоним Юрасика! Сюрприз ему сделаем.