— Это твои шуточки, да?

Голос его звучал все же неуверенно. У Ленни аж зубы заломило.

— Ну ладно, отличный розыгрыш. Черт, как это ты успел? Я ж только на секунду отвернулся. Ну на две, не больше…

— И что? Да что тут случилось, мать твою?!

Дрожащими пальцами Келвин прикурил новую сигарету и глубоко затянулся.

— Ладно, кончай хохмить, мальчик. Ну купился я, и хватит. И когда ты только успел? Я ж всего на секунду отвернулся, на одну траханую секунду!

— Да о чем ты, мать твою?! — взорвался Ленни, но внутри у него все сжалось от страха.

Келвин отступил на шаг в сторону, и Ленни обмер. Каталка была пуста.

Тело Марии Бенарьяк исчезло.

Чертова Проповедница!

Бикон-Хилл, Бостон

На следующее после казни Марии Бенарьяк утро мысли Тома Картера были очень далеки от нее. Он проснулся в прекрасном настроении, чего с ним не случалось с тех пор, как произошла трагедия в Стокгольме. Не открывая глаз, он вытянул в сторону руку и тут же чуть не отдернул ее. Неужели он так никогда и не привыкнет, что Оливии больше нет? Но рука уже наткнулась на чье-то плечо. Он приоткрыл глаза и улыбнулся — рядом свернулось калачиком хрупкое тельце в просторной красной майке с короткими рукавами — Холли.

Ах плутовка! Тихонько пробралась к нему ночью! Он радостно улыбнулся — хоть какая-то компенсация за повседневную боль воспоминаний об Оливии. Холли рядом, и она здорова.

Некоторое время он лежал в неярком свете солнечных лучей, пробивавшихся сквозь занавески, и смотрел на дочь. Глаза ее были закрыты, губы чуть приоткрылись, грудь ритмично поднималась и опускалась в такт спокойному дыханию. Волосы еще как следует не отросли, но аккуратный шрам был уже почти незаметен — он рассасывался с такой скоростью, что даже Карл Ламберт был поражен.

Он протянул руку и нежно погладил стриженую головку. Всего два дня назад Холли снова прошла томографию, и при этом не было обнаружено ни малейших следов опухоли. Ее геном теперь был вполне нормальным, все его дефекты чудесным образом исчезли.

Он вскочил с постели и раздернул занавески на огромном окне, выходящем в сад. Лучи июньского солнца тут же ворвались в спальню, легли на его пижаму яркими квадратами света. Сквозь ткань он ощущал их тепло, прогонявшее леденящий холод кошмарных ночей всех последних месяцев.

Он глубоко вдохнул утренний воздух, влетающий в комнату сквозь открытую форточку, и потянулся. Сад за окном был великолепен: изумрудная зелень лужаек, алые розы, желтые ноготки — он и не помнил, когда видел его таким.

— Пап, который час?

Он обернулся — Холли сидела на постели и зевала, потирая сонные глаза.

— Почти восемь. Ты не забыла, Джас приедет к завтраку, к девяти?

— Ларри тоже?

— Нет. Он еще занят в Лос-Анджелесе, все делает свой фильм. А когда явятся твои Дженнифер и Меган?

Холли выбралась из-под одеяла и уселась на краю постели, почесывая шрамик.

— Сказали, что к половине одиннадцатого.

— Планы на сегодня есть?

— Нет, просто так поболтаемся.

Том рассмеялся и покачал головой. Вот вам ребенок, который должен был умереть! Сегодня самое фантастическое утро из всех со дня сотворения мира. Вскоре прибудут две ее лучшие подружки, и все, что ей нужно, — это просто «поболтаться». Вот и рассуждай после этого о том, что значит жить полной жизнью!

— Что случилось, папочка? — спросила Холли, вдруг посерьезнев.

Он подошел и сел рядом.

— Ты о чем это?

— Об операции.

Он помолчал. Первый раз за пять дней, прошедших после операции, она вспомнила о ней. Он намеренно не затрагивал раньше эту тему, дожидаясь, когда она сама заговорит об этом.

— Мы сумели тебе помочь, — просто ответил он.

— Мама сказала, что это ты мне помог.

— Мама? Когда?

Холли положила голову ему на плечо, устраиваясь поудобнее.

— Во сне. Когда я спала во время операции. Очень странно это было… Мне казалось, что я проснулась, а сама продолжаю спать. И мне снилось, что я стою на платформе, а ты сажаешь меня в поезд. И когда поезд тронулся, то и ты, и все остальные замахали мне, прощаясь. Там Алекс был, Джас, Джек, Дженнифер, Меган, ну все.

— А куда шел этот поезд, Холли?

— На встречу с мамочкой. И ты сказал, что и сам скоро туда приедешь.

— Да неужели? А что было потом?

— А потом мне стало грустно, что мы с тобой простились, но я радовалась, что скоро увижу мамочку. И тут она вдруг оказалась в этом же поезде, рядом со мной. И объяснила, что пришла, чтобы присмотреть за мной, чтобы я доехала туда, куда еду. Это было просто здорово, снова с ней увидеться; она была в точности такая же, как раньше, точно так же улыбалась, смеялась… Спросила, как у тебя идут дела, не беспокоишься ли ты за нас обеих. Я сказала, что у тебя все о’кей и что ты скоро к нам присоединишься, а тут поезд вдруг замедлил ход, и она начала плакать и смеяться одновременно.

Холли помолчала, потом продолжила:

— А потом она сказала, что я не сойду на той станции, где сойдет она. Что ты сумел мне помочь и заберешь меня назад. Мне не было слишком уж грустно, потому что я знала, что когда-нибудь все равно увижу ее, а самой мне хотелось увидеть тебя. А в следующий момент я поняла, что проснулась, и увидела Джас, и мне очень захотелось пить…

— Ничего себе сон! — сказал Том.

Холли чуть отстранилась и посмотрела ему в глаза.

— Так как тебе удалось помочь мне? Вылечить меня? — тихо спросила она.

Он вздохнул. Объяснить это непросто. Он до сих пор не до конца уверен, что сам понимает, как это произошло.

— Я вылечил тебя с помощью особого лекарства, — наконец сказал он.

— Что за лекарство?

— Лекарство такое особенное, что сначала действует не на самого больного. Мне пришлось принять его самому, чтобы помочь тебе, излечить тебя.

— Тебе пришлось принять лекарство, чтобы вылечить меня?

Том кивнул. И вспомнил, как его осенило во время операции; как он в самый критический момент понял суть причинно-следственной связи, почему мыши, получившие инъекцию сыворотки, излечивались лишь тогда, когда содержались в клетках по две или по три, в то время как содержавшиеся поодиночке погибали. Озарение пришло как молния. Он понял, что мыши, воздействуя друг на друга, исцелялись и что гены из Назарета влияют не непосредственно на реципиента, но через реципиента.

— Понимаешь, Холли, это лекарство действует только так: оно дает одному человеку возможность и способность помочь другому. Его нельзя применять самому, чтобы вылечиться, его должен принимать кто-то другой.

Холли некоторое время обдумывала услышанное, потом с серьезным видом кивнула.

— Понимаю, — сказала она, вставая с кровати, явно не слишком озабоченная тем, что он ей только что сообщил.

— Понимаешь?

Она лишь пожала плечами, словно они обсуждали новый фильм:

— Ну да, видимо, это вроде такого крутого программного обеспечения, которое не влияет на компьютер, в котором оно установлено, но может делать страшные вещи с другими, которые к нему подключены.

Том кивнул:

— Да, приблизительно так.

— Кажется, это довольно просто, — заметила Холли, направляясь в ванную. И, уже стоя в дверях, небрежно спросила: — А почему ты не использовал это лекарство раньше?

Том крякнул и швырнул в нее подушкой.

— Да потому, умница, что все совсем не так просто!

Двое полицейских, наблюдавших за домом, понуро сидели в своей машине. Они провели на дежурстве долгую и скучную ночь и сейчас то и дело поглядывали на часы. Смена должна прибыть через полчаса. Чередуясь, полицейские сидели в засаде возле этого дома все последние шесть месяцев, с самых похорон Оливии, миссис Картер, в декабре. За все время здесь ровным счетом ничего не произошло. И хотя ни один из копов никогда не произносил этого вслух, оба считали, что их присутствие нужно скорее для спокойствия мистера Картера, чем для его безопасности.