В воцарившейся тишине проходя мимо сбившихся в группу братьев, Изекьель обменялся с Дарием ритуальным приветствием:

— Да будет он спасен.

— Дабы он мог спасти праведных.

И прежде чем Изекьель успел задать свой вопрос, Дарий, едва их рукопожатие распалось, повернулся к более молодому коллеге:

— Брат Бернард, ты подождешь здесь, а я провожу отца Изекьеля. Как только он вынесет свое решение и объявит знак истинным, ты откроешь ворота и впустишь остальных.

Бернард на несколько дюймов отворил левую створку ворот. Старые петли протестующе заскрипели. Изекьель и Дарий протиснулись внутрь, дверь за ними закрылась, и ее звук эхом отразился от стен.

Как всегда, попав в Священную пещеру, Изекьель помедлил, пораженный ее гигантскими размерами и убранством: грубо вырубленные каменные колонны, квадратные в сечении, держали на себе тысячетонный утес; роскошные ковры скрывали просто отесанные стены; множество факелов и свечей теплым светом озаряли выступы каменного потолка, придавая ему вид кованного золотом. Но сейчас взор Изекьеля был устремлен только на одно место — на алтарь в дальнем конце пещеры.

Он прошел вперед мимо колонн, в середину. Алтарь, украшенный знакомым белым полотнищем с красным крестом, теперь был виден целиком. Но глаза Изекьеля смотрели на место перед алтарем, на круглую расщелину в каменном полу. Отверстие, не больше головы человека в диаметре, было отделано свинцовым листом в форме звезды. Оттуда на высоту двух футов било пламя.

Неуверенными шагами Изекьель де ла Круа приблизился к Священному огню, который горел здесь уже более двух тысяч лет. Он обошел вокруг него четыре раза. Никаких сомнений более не осталось: все, что он видит, — чистая правда. Пламя, на протяжении почти двадцати веков имевшее оранжевый цвет, теперь было белым, с синеватым оттенком, да таким ярким, почти слепящим! Никогда еще с той поры, когда первый мессия шагал по земле, пламя не меняло свой цвет.

На глазах выступили слезы. Он не мог их сдержать. Слишком сильно было ощущение свершившегося предначертания, слишком велика гордость. Он давно уже предчувствовал, что на исходе второго тысячелетия Священный огонь может изменить свой цвет, знаменуя Парузию.[2] Но не смел и надеяться, что пророчество осуществится при его жизни. И вот оно все же свершилось — тогда, когда он стоит во главе братства. Ему сейчас не хватало только одного — чтобы его отец и все его предки и члены братства, чьи имена выбиты на этих стенах, могли разделить с ним момент торжества. Момент, которому все они посвятили свои жизни, а удостоился — только он.

— Отец Изекьель, можно мне впустить остальных? — хрипло спросил у него за спиной брат Дарий.

Изекьель обернулся и увидел, что глаза брата тоже полны слез. Он улыбнулся:

— Да. Пусть все увидят то, что видим мы.

Стоя возле алтаря, он наблюдал, как члены Внутреннего круга входят в Священную пещеру и как за ними следуют братья, привлеченные сюда одним только слухом о великом событии. Некоторое время он не произносил ни слова, давая всем возможность насладиться зрелищем, насытить жадные взоры. Когда же все вдоволь насмотрелись на чудо, он молча воздел руки.

— Братья мои! Знак — истинный! Пророчество Лазаря сбылось! — он сделал паузу, чтобы встретиться глазами с каждым. — Наше долгое ожидание кончилось. Мессия снова среди нас. И теперь мы можем начать его поиски.

Глядя на своих ликующих последователей, Изекьель твердил одну и ту же молитву: пусть его жизни хватит на то, чтобы исполнить первый императив братства Второго пришествия. С улыбкой он снова воздел руки, словно пытаясь коснуться небес.

— Да будет он спасен! — произнес Изекьель, и его голос гулким эхом разнесся по пещере.

Лица братьев озарились волнением, они тоже воздели руки, отзываясь хором:

— Дабы он мог спасти праведных.

Полночь, 10 декабря 2002 года.

Стокгольм, Швеция

Снег продолжает падать. Он шел в течение всей церемонии награждения и во время последовавшего за ней банкета. С темного неба сыпались огромные белые хлопья, внезапно возникая в мощных лучах прожекторов, освещавших красное кирпичное здание Стадсхусета, муниципалитета Стокгольма. Несмотря на холод и снег, небольшая группа самых стойких зрителей все стояла у лестницы, дожидаясь отъезда королевской четы и награжденных лауреатов.

Вот один из них, широкоплечий, засунув руки глубоко в карманы пальто, пробирается в первый ряд — вероятно, чтобы лучше все видеть. Но Оливия, следуя за доктором Томом Картером к выходу — в темень шведской ночи, — не замечает странного взгляда, которым этот зритель провожает ее мужа.

Она слишком занята — проверяет, хорошо ли ее восьмилетняя дочь застегнула пуговицы своего красного пальто.

— Шапку тоже надень, Холли. На улице мороз.

Холли поднимает на мать карие глаза, застегивая на ходу воротник:

— Меня от всего этого тошнит.

— Тошнит? Это что-то новое, — Оливия смеется и натягивает русскую меховую шапку на непослушные светлые волосы Холли. — В любом случае лучше уж пусть тошнит, чем мерзнуть.

— И вовсе тебя не тошнит, Холли, — говорит Том, оборачиваясь к дочери. Он опускается на корточки, и его синие глаза изучающе смотрят на нее, словно она один из объектов исследования в его лаборатории. Потом пожимает плечами и улыбается: — Ну разве что самую малость.

Холли хихикает, а он берет ее за руку и ведет вниз по ступеням.

Они здорово смотрятся вместе, думает Оливия, спускаясь следом. У них прелестная дочь, хотя ей самой Оливия никогда бы не решилась это сказать. Заставить Холли сменить джинсы и кроссовки на платье для торжественной церемонии награждения было делом весьма непростым.

Том оборачивается и смеется над чем-то, что сказала ему Холли, и Оливия отмечает, как теплеет взгляд его ярко-синих глаз. Глядя на высокую, чуть неуклюжую фигуру мужа, на снежинки в его непокорных черных волосах, она вдруг понимает, как он красив, особенно во фраке, который, правда, сейчас не виден под его кашемировым пальто. Они с Джасмин заслужили Нобелевскую премию, и Оливию так распирает гордость, что она почти не замечает жгучего холода.

В этот момент рядом с ними появляется доктор Джасмин Уошингтон. Короткая стильная прическа «афро» этой молодой компьютерной феи скрыта под огромным синим капюшоном. Ее темнокожее лицо, напоминающее лицо эльфа, резко выделяется на фоне снежной белизны. Блестят белки ее глаз.

Следом за ней появляется Джек Николс, партнер Тома по фирме «Джиниус байотек дайагностикс». Он идет прямо к ее мужу и хлопает его по плечу, еще раз поздравляя с награждением. Он на несколько дюймов ниже Тома, но все равно его рост — более шести футов при мощной фигуре — и лицо, изрытое морщинами, плюс шрам в форме полумесяца, тянущийся от левой ноздри к уголку левой губы, делают его больше похожим на боксера, чем на одного из руководителей крупнейшей в мире компании, занимающейся биотехнологиями.

Теперь их группа почти вся в сборе, и они идут к ожидающим их лимузинам, освещенным изнутри на манер старинных карет. Оливию впечатляет толпа, собравшаяся у подножия лестницы. Конечно, по большей части эти люди, равно как и полицейские, следят сейчас за королем Карлом XVI Густавом и королевой Сильвией, чей лимузин как раз отъезжает от муниципалитета. Однако вполне достаточное количество взглядов и фотовспышек обращено и на них.

— Джас, а где остальные? — спрашивает Оливия, имея в виду отца Тома и жениха Джасмин.

Джасмин машет рукой куда-то назад:

— Они там, болтают с тем малым, что получил премию по литературе.

— Ну и какое это ощущение — быть нобелевским лауреатом? — спрашивает Оливия, улыбаясь своей бывшей однокурснице по Стэнфордскому университету, с которой они к тому же долго жили в одной комнате в общежитии. — Подумать только, всего десять — двенадцать лет назад тебя беспокоило только то, как найти интересную работу. Помнишь?