— Прибыли, — сообщил справа Хеликс.

С облегчением Том услышал, как открывается дверь, и почувствовал свет, даже сквозь повязку. Горячий сухой воздух ворвался внутрь и закрутился по салону, действуя как прохладный напиток, унимающий тошноту. Он чувствовал запах пыли и песка и еще едва заметный пряный привкус. Глубоко дыша, он ощущал, как напряжение его постепенно уходит.

— Повязку уже можно снять? — спросил он.

— Пока нет, — ответил Хеликс, держа его за руку и помогая пройти дверной проем. — Скоро снимете.

Том, вслепую нащупывая шаткие ступеньки, спустился на землю, и в лицо ему тут же ударили бесчисленные песчинки, поднятые в воздух замирающими лопастями вертолетных винтов. Солнце светило ему в затылок, во рту пересохло, ногами он ощущал неровности песчаной почвы. Его куда-то повели.

Когда двигатели окончательно стихли, его поразило полное отсутствие звуков вокруг. Если не считать шороха сухого ветерка и редких слов, которыми обменивались сопровождающие, никаких звуков не было вообще. Ни шума уличного движения. Ни голосов. Ничего. Только его собственное дыхание и скрип песка под ногами. Он вдруг ощутил себя бесконечно одиноким, но горячий воздух, песчаная почва и слабый свет, пробивающийся сквозь плотную повязку, придали ему сил.

Почти сразу же он почувствовал, что вместо песка у него под ногами уже более твердая поверхность, а солнце больше не греет затылок. По звуку своих шагов, ставшему иным, он определил, что они вошли в какое-то здание. Руки сопровождающих вели его дальше, в прохладу. А потом вдруг заставили остановиться.

— Осторожнее, здесь ступеньки, — предупредил справа все тот же голос Хеликса.

Пошатнувшись, он перенес вес тела на здоровую ногу, правую осторожно вытянул вперед и опустил. Ступенька оказалась настолько низко, что у него екнуло сердце и он на какой-то момент решил, что стоит на краю пропасти. Но тут, когда он уже почти потерял равновесие, нога наконец коснулась твердого. Ему никогда еще не встречались такие высокие ступени. Он спускался все ниже и ниже, держась за веревку, служившую перилами, чтобы не упасть.

И тут, совершенно внезапно, ему пришла в голову простая мысль. Раз он все еще жив, значит, эти люди действительно хотят с ним о чем-то договориться. И вероятно, у них есть то, что он ищет.

Им овладело возбуждение, и пока они спускались по нескончаемо длинной винтовой лестнице, страх его постепенно уходил, уступая место почти радостному предвкушению.

Когда лестница кончилась, сопровождающие заставили его пригнуться и быстро провели, судя по звукам, по узкому коридору. Он задел головой низкий потолок, гулкие звуки шагов по каменному полу, слившиеся воедино, едва не разорвали ему барабанные перепонки.

Затем подобно тому, как бурная река сразу же успокаивается, влившись в огромное озеро, эхо шагов стихло, едва узкий коридор привел их в просторное помещение.

Его резко дернули назад, быстрый шаг сменился медленным, почти прогулочным. Судя по запахам, помещение могло быть церковью. Том с детства помнил эти запахи: сухой пыли и старых книг. Аромат ладана явно ощущался в воздухе — вместе с запахом восковых свечей. Но самым примечательным здесь была акустика. Огромная пустота вокруг. Казалось, ее можно пощупать руками, она была почти как живое существо. Он обнаружил, что старается ступать мягко, чтобы не создавать шума, так сильно бьющего по его ставшим сверхчувствительными барабанным перепонкам.

Наконец ему сделали знак остановиться, и он начал было приходить в себя, но тут чья-то сильная рука ухватила его за плечо. Он почувствовал на своей шее ледяное прикосновение стального клинка.

Южная Иордания

Мария Бенарьяк улыбнулась, передвигая рычаг коробки передач взятого напрокат «рейнджровера». Перед ней расстилалось молчаливое пространство пустыни, не изуродованное признаками присутствия человека. Пересекая этот песчаный океан в кондиционированном коконе машины, она ощущала глубокое умиротворение. Далеко впереди едва были видны пять каменных столбов, поднимающихся над пустыней подобно вздыбившимся носам тонущих кораблей. С той самой ночи три дня назад, когда Мария приняла решение встретиться со святым отцом, она чувствовала себя уверенно и спокойно. И поражалась, почему это не пришло ей в голову раньше.

Она уже несколько раз была в пещере Священного огня, но никогда не приезжала сюда без приглашения. Однако поскольку сегодня был день очередной из регулярных встреч отца Изекьеля с его самыми старшими помощниками, она была уверена, что он здесь. А в разговоре с ним — она была совершенно уверена — ей удастся добиться пересмотра решения относительно доктора Картера.

Солнце стояло высоко в ярко-синем небе, машина неслась вперед по пескам, и Мария позволила своим мыслям уплыть далеко-далеко. Она представила себя блудной дочерью, возвращающейся в объятия отца, и тут только осознала, как жаждет этой встречи. Она не говорила с отцом Изекьелем наедине уже месяцев пять и с нетерпением ожидала момента, когда увидит выражение его лица: он, несомненно, удивится, узнав о ее неожиданном приезде. Она не сомневалась, что он будет рад ее видеть и подтвердит ее право завершить выполнение задания. Не он ли всегда повторял ей, что она Немезида по рождению, что ни у кого другого нет таких талантов и преданности делу при осуществлении праведных очищений? Она улыбнулась, вспомнив свое первое убийство, то самое, что привлекло к ней его внимание.

Пятнадцатилетней Марии Бенарьяк нелегко далось решение убить отца Анджело, и ее самое поразило, как скоро ей представилась такая возможность.

Толчком послужили два события. Покончила с собой сестра Дельфина, юная послушница, недавно появившаяся в их приюте. И — ее в третий раз изнасиловал отец Анджело.

После первого случая он стал настаивать, чтобы она всякий раз приходила к нему, когда он приезжает в приют. Старавшаяся ничего не замечать подхалимка мать Клеменца, конечно же, заставляла ее подчиниться, ибо она «должна быть благодарна за все заботы», которые «этот великий человек берет на себя», чтобы «помочь ей выйти в люди».

На этот раз, когда он приехал, Мария попыталась спрятаться, но он нашел ее и вновь изнасиловал — грубо и жестоко.

Когда она начала сопротивляться, он связал ее и принудил к оральному сексу. Потом — к анальному. И все твердил, что она перед ним бессильна, что она — рабыня и должна благодарно принимать то, что выпало на ее долю. Потом он похвастался, что она не одна такая. Что он для своих удовольствий использует и других, даже еще более юных ее подруг.

Десять дней спустя сестру Дельфину обнаружили висящей в петле, привязанной к потолочной балке над ее постелью. Она была на четвертом месяце беременности. Никто и понятия не имел, кого надо винить в случившемся.

Кроме Марии.

И тут она поняла, что, если не хочет кончить тем же, ей нужно убить отца Анджело. Идти ей все равно некуда. И она должна сделать это таким образом, чтобы содеянное никто не мог связать с нею. А наказаний с нее и так хватит.

Когда спустя две недели отец Анджело вновь заявился в приют, она сделала вид, что полностью покорилась ему — этакий ребенок с полностью сломленной волей.

И тогда он тихонько сообщил ей, что останется ночевать в Кальви. И устроит так, что она сможет тайно приехать к нему в гостиницу. Она без возражений приняла это предложение.

Он улыбнулся: ему явно было по душе ее послушание. Уезжая, он оставил ей ключ и сто франков. «Выедешь сразу после полуночи и возьмешь такси. А в гостиницу пройдешь через боковую дверь, тебя никто не увидит. Я позабочусь, чтобы ты вернулась еще до зари».

Мария сунула деньги в карман. Однако брать такси она вовсе не собиралась. После обеда она, как обычно, пошла на кухню, чтобы опорожнить помойные ведра, и ушла оттуда, прихватив самый большой нож, какой только смогла там найти, и спрятала его под юбку. Потом пошла в прачечную и выбрала из кучи грязного белья, которое должна была перестирать завтра утром, подходящее платье. И отправилась к навесу для велосипедов. Взяла оттуда велик матери Клеменцы, вывела его за главные ворота и спрятала в кустах неподалеку.