— Она умерла, — ответил он.

— Но я же видела…

Том кивнул:

— Да, вы видели Холли.

— Не понимаю. Вы сказали, что она умерла…

— Умерла. Но теперь она жива.

— Как это? — оторопела Мария.

— Я использовал гены.

— Вы использовали гены? Мои гены?

— Нет, не ваши. Исходные. Гены из Назарета, гены Христа. Но мог бы использовать и ваши.

Мария в один момент лишилась ощущения своего могущества. Лицо ее отразило странную смесь противоречивых чувств. Гнев, ненависть, ярость — проект «Кана» удался! Но в глазах ее было что-то еще. Возбуждение, настоящее волнение…

— Но как… Как вам это удалось?

Том развернул листок. Текст на нем был написан аккуратным, четким почерком.

— В том, как они действуют, есть некие моменты, которые, как мне представляется, могут показаться вам интересными.

Он подался вперед и протянул ей листок. Мария повернула прикованную руку ладонью вверх — так нищий просит подаяния. Он положил листок ей на ладонь и вдруг заметил шрам — шрам в виде креста на бледной коже у самого локтевого сгиба. Шрам был явно старый, очень глубокий и рваный — натренированным глазом хирурга он тут же определил, что рана была нанесена лезвием большого ножа или кинжала, а не другого, более тонкого инструмента. Он уже хотел было спросить, откуда это — из обычного, вполне естественного любопытства, — но, припомнив ее бурное прошлое, решил воздержаться.

Он подождал, пока она прочитает написанное.

— К сожалению, у меня не было возможности написать это кровью. Но мне кажется, что Проповедник вполне в состоянии оценить эту цитату из Библии. Вы ведь знаете, откуда это?

— Конечно, — сухо и неприязненно ответила она не колеблясь. — «Деяния апостолов», глава двадцатая, стих тридцать пятый.

Он улыбнулся:

— Да, именно. Этим христианским изречением я восхищаюсь.

Она посмотрела на него в полном недоумении:

— И все же я не понимаю… Какая тут связь с тем, как действуют гены?

Он не спешил с ответом. Снова откинулся на спинку стула, подбирая нужные слова. И поразился, сколько ненависти вдруг увидел в ее глазах!

— Вы думаете, что выиграли. Победили. Не так ли? — неожиданно спросила она, всем своим видом показывая, что это совсем не так. Даже сейчас, когда жить ей осталось всего ничего, она все еще блефовала, словно у нее в рукаве спрятан последний козырь.

Он грустно покачал головой, вспомнив Оливию, Боба Кука и Нору Лутц, а также многих других, кто погиб от ее руки.

— Нет у меня такого ощущения. И вас я вовсе не победил, хотя бы потому, что никакой войны с вами никогда и не вел. Это вы, по всей вероятности, вели войну против меня и против того, что я делаю, но моя война на самом деле была против совсем других убийц, убийц гораздо более опасных, чем вы.

Мария вцепилась пальцами себе в подбородок, сжав его так сильно, что мышцы ее лица заметно напряглись.

— Скажите мне, какую связь имеет эта цитата с работой генов? — снова потребовала она, тыча пальцем в листок бумаги. — Скажите же, какая тут связь с моими генами?!

— Хорошо, — ответил он. — Я вам скажу.

И, прокашлявшись, рассказал ей все.

Когда он закончил, его поразила ее реакция. Она вовсе не разъярилась, как он того ожидал. Она была ошеломлена. Сломлена. Вся ее наглая самоуверенность, надменность, весь ее вызов куда-то исчезли. На мгновение ему даже показалось, что она чего-то испугалась. Он молча встал и пошел к двери, чтобы вызвать охранников. Она даже не подняла на него глаз. Охранникам, когда те явились, пришлось поднимать ее со стула. И все это время она не отрывала взгляда от листка бумаги на столе.

Теперь она поняла смысл этих слов. Но Том так и остался в недоумении, почему они столь потрясли ее. Ведь ничего уже не изменить. Через несколько часов ее казнят. Не думает же она, в самом деле, что останется после этого жить.

Комната для приведения в исполнение смертных приговоров, тюрьма штата Массачусетс

В ожидании полуночи Мария Бенарьяк мысленно все повторяла и повторяла слова доктора Картера.

Должно быть, он все-таки врет, твердила она себе. Тюремный врач сделал ей инъекцию антигистамина. Она была так погружена в собственные мысли, что даже не обратила внимания на идиотизм ситуации: он выразил опасение насчет ее отрицательной реакции на яды, которые вскоре введет ей.

Но ведь Холли жива! Она видела ее собственными глазами. И Картер ничего не знает о плане. Значит, все правда.

Услышав, что Холли вернули из-за порога смерти, Мария пришла в сильное возбуждение. Это доказывало, что ее план сработает. Но когда Картер все ей объяснил, возбуждение ее испарилось. И чем больше она мучилась от его рассказа, тем больше опасалась, что задуманное не приведет к успеху.

Пока надзирательницы обряжали ее в памперс, рассуждая о том, что после наступления смерти она уже не сможет контролировать ни кишечник, ни мочевой пузырь, она лихорадочно пыталась найти другие возможности спасения. Картер признался, что еще не знает точно, как действуют эти гены! Значит, он мог и ошибаться. А стало быть, вовсе не обязательно, что ее плану что-либо угрожает. Ох, если бы святой отец оказался здесь и дал ей совет!

Да, но он-то как ей поможет? Если Картер не врет, то теперь слишком поздно разрабатывать другой план. Следует смотреть фактам в лицо: все уже решено и подписано, так что остается только надеяться, что Картер ошибся.

Такие мысли роились у нее в голове, пока надзиратели вели ее по белому коридору. Но когда дверь распахнулась и она увидела место, где ей предстояло умереть, сознание ее мгновенно очистилось от всего постороннего.

Белая комната, футов десять на пятнадцать, не больше, и почти все ее пространство занимает огромный стол с наклонной столешницей в форме креста, покрытой черным пластиком. Ствол этого креста и обе перекладины снабжены толстыми кожаными петлями для удержания на нем осужденного. Возле каждой перекладины — трубка для внутривенного вливания, отходящая от хромированного ящика размером с телевизор. На верхней его панели обойма шприцев для внутривенного введения анестезирующих средств и смертельных растворов.

Раньше ей уже объяснили, что препараты будут запущены в эту систему из-за плексигласового экрана, отделяющего приговоренного от свидетелей казни. Там же стояли два телефона. Один был напрямую связан с кабинетом губернатора штата, что давало тому возможность отменить казнь — даже в самый последний момент. По традиции начальник тюрьмы всегда стоит возле этого телефона и ждет в течение трех минут после наступления полуночи — времени исполнения приговора, — прежде чем отдать последнее распоряжение. Однако после вступления в силу президентской инициативы «Криминал-2000» эта традиция стала не более чем пустой формальностью. Начиная с 8 февраля 2000 года ни в одной тюрьме Соединенных Штатов Америки не было ни одного случая отмены смертной казни в последний момент.

Изучая лица свидетелей, стоявших за прозрачным экраном, Мария сверкнула глазами — она увидела сгорбленную фигуру отца Изекьеля. Он был одет в простой черный и давно вышедший из моды костюм, в котором тонуло его тщедушное тело. Раньше она никогда не замечала, что он стар, но сейчас его испещренное морщинами лицо наглядно говорило, что ему и впрямь девяносто шесть. Но для нее его возраст ничего не значил. Святой отец был для нее вечным, вне времени. Это был просто человек, пришедший ей на помощь, спасший ее, когда весь мир от нее отвернулся. Как ей хотелось сейчас поговорить с ним, поделиться сомнениями, страхами… Уж он-то нашел бы для нее нужные слова…

Но это было уже невозможно. Она остается одна, наедине со своей верой, и должна одна взойти на собственную Голгофу.

Когда надзиратели подвели ее к столу, она еще раз попыталась перехватить взгляд отца Изекьеля — ей вдруг отчаянно захотелось предупредить его, что что-то может пойти не так. А он лишь улыбнулся ей; это была улыбка поддержки, улыбка соучастника; он разве что не подмигнул ей!