— Да! — произнес он наконец чуть слышно, почти шепотом. — Покажи «Угрозы».

Джасмин лишь покачала головой и уставилась на экран. Рокот ДАНа усилился, и на экране возникли три цифры — девять, десять и семнадцать.

Это было сигналом тревоги. Сам факт появления цифр свидетельствовал, что в геноме Холли имеются дефектные гены, представляющие опасность. Каждая цифра представляла хромосому, в которой был выявлен дефект.

— Серьезные дефекты в коде хромосом девять, десять и семнадцать, — сообщил ДАН.

Том, совершенно бледный, дал следующую команду:

— Покажи сначала семнадцатую.

— Сию минуту, Том.

Изображение на экране вновь сменилось — на сей раз на нем возникло нечто вроде многоцветной винтовой лестницы. Это было графическое изображение окрашенной двойной спирали ДНК. Хромосома 17 находилась в верхней части экрана. Рядом с винтовой лестницей появились два ряда цифр: один представлял собой генетический код Холли, другой — принимаемый за «стандарт» геном здорового человека. Затем появился курсор в виде светлого пятна — он прошелся по экрану, прежде чем остановиться на одной из секций винтовой лестницы.

— Замечен дефект в гене п-53, отвечающем за подавление опухолевых образований в хромосоме семнадцать. Материнская копия дефектная, отцовская копия имеет склонность к мутации, — проинформировал ДАН. Курсор, следуя за его словами, указал несочетающиеся пары нуклеотидных оснований в «ступенях» лестницы, выделив затем неправильные «буквы» в коде материнской копии генома Холли.

Это выглядело так: ЦАТ-АЦГ-ТАГ-ГАЦ. Выделенные дефекты были ясно видны.

— Еще раз, за что отвечает ген п-53? — нетерпеливо спросила Джасмин, более знакомая с механизмом работы ДАНа, чем с ее результатами.

— Он помогает восстанавливать поврежденную ДНК. Мутировавший ген п-53 является основным предвестником клоновой эволюции — процесса, который ведет к раку. Но один этот ген вовсе не обязательно свидетельствует о том, что Холли заполучит эту болезнь. В возникновении этого вида рака замешано множество генов; именно поэтому его чертовски трудно лечить. Чтобы точно его заполучить, Холли должна была унаследовать специфическую комбинацию дефектных генов как в отцовских, так и в материнских хромосомах.

— Значит, с нею все-таки может быть все в порядке?

Прежде чем Том успел ответить, изображение на экране сменилось, показав другую часть спирали ДНК. На этот раз хромосому 9.

— Группа уязвимых генов в хромосоме девять. Отцовский набор дефектный. Материнский набор отсутствует. Гены цер-6 и цер-14 в рискованном положении. Гены инф-19 и инф-27 содержат реверсный дефект кода.

Джасмин не нужно было поднимать глаза на пепельно-белое лицо Тома, чтобы понять, насколько это плохо. Но прежде чем она успела осознать возможные последствия, изображение на экране вновь сменилось. «Хромосома 10», — гласила новая надпись. Геноскоп не знает сожалений: выдавая диагноз, он совершенно бестактен в своих монотонных откровениях.

— Четыре рас-протоонкогена[8] в хромосоме десять имеют пробелы в последовательности кода. Мутация неизбежна, — монотонно пророкотал ДАН, словно сообщая прогноз погоды.

— Господи! — прошептала Джасмин.

Том смотрел прямо перед собой и молчал.

— Положение хуже, чем я думал, — наконец тихо произнес он. — Один общий дефект обычно безвреден. Даже с аберрациями во всех трех хромосомах можно справиться, если человек унаследовал здоровый набор хромосом от второго из своих родителей. Но Холли досталась наихудшая комбинация из всех возможных. В ней собраны все генетические сбои, которые только могут возникнуть.

Том повернулся к Джасмин. В его глазах была скорее злость, чем страдание.

Она лишь покачала головой и положила ему руку на плечо. Ей было нечего ему сказать.

Том оглянулся на бесстрастного черного лебедя.

— Итак, ДАН, ублюдок проклятый, каков твой прогноз? Что с нею произойдет?

Джасмин было видно, что Том и не пытается унять свое бешенство. Злиться, несомненно, лучше, чем бросаться в другую крайность. Отчаяние ничему помочь не может.

— Существует девяносто девять процентов вероятности, что данная комбинация генетических дефектов у субъекта по имени Холли Картер в конечном итоге приведет к возникновению глиобластомы.

Это слово звучало гораздо менее пугающе, чем «рак» или «опухоль», — скорее как латинское название какой-нибудь экзотической розы. Но Джасмин прекрасно понимала, что оно означает. Том объяснил ей, что это самый опасный вид астроцитомы. Самый опасный вид рака головного мозга.

Она подумала о Холли, припомнив, как та мужественно шагала от могилы матери в своем красном пальто и черной меховой шапке, и вдруг ощутила приступ ненависти к ДАНу. Как будто аппарат был каким-то образом ответствен за эту ужасную новость.

Она повернулась к Тому, который неподвижно сидел на своем месте. Его синие глаза сверкали как северное сияние.

— Господи, Том, мне страшно жаль…

— Это еще не все, — ответил он со своим обычным упрямством. — Есть еще один вопрос, который нужно задать.

Ну конечно, поняла она. Вопрос о времени. Ей было видно, что, несмотря на гнев и ярость, охватившие Тома, его почти парализовал страх. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Потом она услышала, как он задал свой вопрос — вполне нормальным голосом:

— ДАН, сукин ты сын, принимая во внимание наиболее благоприятные факторы окружающей среды и наилучшие методы лечения, когда начнется клоновая эволюция? И когда рак у Холли достигнет четвертой, терминальной стадии?

Возникла небольшая пауза, во время которой рокот геноскопа несколько усилился.

Потом Джасмин внимательно выслушала, что сказал металлический голос, и лишь покачала головой. Она гордилась своими достижениями. Но в момент, когда бездушный предсказатель пророчил смерть ее крестной дочери, она ощущала едва ли не стыд за то, в создании чего принимала участие.

Тот же день. Лондон

— Я — Немезида.[9] И пусть мой меч справедливости пребудет остер…

Лезвие бритвы с шелестящим шорохом прошлось по черепу.

— И пусть моя броня праведности пребудет неуязвимой…

Шорох.

— И пусть мой щит веры пребудет крепок.

Опасная бритва скользила по колючей щетине, снимая белую мыльную пену и оставляя за собой полоску гладкой кожи, совершенно лишенной волос. При каждом новом взмахе бритвы Мария Бенарьяк произносила одну строку из своей трехстрочной мантры.

— Я — Немезида. И пусть мой меч справедливости пребудет остер, — повторила она, продолжая свой обычный ритуал.

Когда кожа на голове была вся выбрита и стала гладкой, она протерла запотевшее зеркало ванной, чтобы полюбоваться на свою работу. Из зеркала на нее строго и пристально смотрели ее собственные глаза — один голубой, другой карий. Глаза были единственным, что пластическая операция оказалась не в силах изменить. Чуть повернув голову, она увидела маленькие, десятилетней давности шрамы за ушами — с момента их появления ее когда-то прекрасное — слишком прекрасное! — лицо стало не таким красивым, не таким заметным.

Мария положила бритву на раковину, рядом с тюбиками театрального грима. Ее пальцы на секунду задержались на лезвии, борясь с искушением. Но, глянув вниз, на свежие шрамы, пересекавшие ее правое бедро, она решила пока с этим подождать.

Развернувшись, она, по-прежнему совершенно голая, вышла из маленькой ванной и оказалась в большой комнате — единственной комнате ее квартиры, где хранилось все, чем она владела. Наслаждаясь ощущением прохлады, исходящей от полированного деревянного пола под ногами, она выглянула в огромное, шести футов в ширину, окно. В сотне футов внизу текла Темза, серая и холодная. Она прошла в дальний угол огромной комнаты — дом был перестроен из бывшего склада — и остановилась под гимнастическими кольцами, свисавшими с открытых балок высоко вверху.