— Ага, именно его. Если кто-то сунет нос, мы всегда можем сказать, что передумали и теперь считаем, что такие гены могут существовать — гены, отвечающие за хорошее или дурное поведение. И что это пробное исследование, попытка ответить на данный вопрос.

Том помолчал, потом добавил с нажимом:

— Но это только прикрытие, и мы воспользуемся им только в случае необходимости — чего, надеюсь, не случится.

— О’кей, — кивнул Джек. — Я займусь перестановкой. И еще — тебе нужны будут коды доступа к финансовым счетам. Что еще от меня требуется?

Том подумал. Этот момент будет, видимо, самым трудным.

— Мне нужен твой совет на предмет тех четырех или пяти образцов из списка Алекса, — он протянул руку через стол, взял бумаги и стал их проглядывать, выискивая нужные пункты. — Вино для причастия из Ланчано, реликвии из Сантьяго-де-Компостела, кровоточащая олеография из Мирабо и реликвии храма Крови Христовой в Иерусалиме.

— Какой совет?

— Как это заполучить.

Джек, кажется, понял — черты его лица разгладились.

— Стало быть, как я понимаю, разрешения ты спрашивать не намерен?

— Времени нет. Как и гарантий, что мы его получим, даже если попросим. Да и нужно-то нам совсем малость — соскоб, не более. Никто и не заметит.

— И ты хочешь, чтобы я нашел людей, способных раздобыть нужное?

— Именно.

Лицо Джека вдруг расплылось в совершенно пиратской ухмылке. Как Том и надеялся, бывший фэбээровец был просто счастлив тряхнуть стариной.

— Когда тебе все это нужно?

— Как можно скорее. Сейчас середина февраля — значит, самое позднее к концу марта. О’кей? — Том обвел всех взглядом. Сейчас он ощущал себя королем Артуром — все кивали ему в ответ, как рыцари Круглого стола, готовые отправиться на поиски Святого Грааля.

Джек — он сейчас был Мерлином — протянул руку к папке, лежащей возле Алекса, и потянул ее к себе.

— Проект «Кана»? — прочитал он название на обложке. — Значит, так мы это и будем называть?

— Это идея Алекса, — Том кивнул в сторону отца.

Джек отодвинул папку:

— Но почему «Кана», Алекс?

— Кажется, я уже догадалась, — подала голос Джасмин, прежде чем Алекс успел ответить. — На свадьбе в Кане Галилейской Иисус Христос превратил воду в вино.

— Ну да, — Джек пожал плечами. — И что?

— Это было первое чудо, которое он сотворил, — улыбнулась Джасмин. — Самое первое и одно из многих.

Три недели спустя. Париж

Мария Бенарьяк сидела в прокуренном кафе на рю Кастильоне и неторопливо пила кофе. Взглянув на часы над барной стойкой, возле которой полноватого вида хозяин заведения пытался уболтать какую-то стареющую блондинку, она убедилась, что уже почти два пополудни. Мария давно, уже почти три часа, вела наблюдение за клиникой по ту сторону залитой дождем улицы, силясь понять, зачем доктор Картер арендовал там небольшое хирургическое отделение.

Со времени поездки Картера на Сардинию три недели назад Мария не спускала с него глаз, несмотря на приказ брата Бернарда. Последний ее просто взбесил: когда она в очередной раз связалась с Поборником Второго императива, чтобы поинтересоваться его планами в отношении ученого, ей было весьма недвусмысленно приказано держаться от него подальше. А когда она спросила почему, он лишь посоветовал ей не поддаваться своей навязчивой идее.

Навязчивая идея? Да ничего подобного! Просто она озабочена сложившимся положением, которое больше никого не волнует, потому что, видите ли, Бернарду Триру нет до него дела. Но ее роль в организации заключается в том, чтобы осуществлять праведные убийства. К этому ее и готовили. Стало быть, раз этого ученого сочли кандидатом на смерть в Стокгольме, то каковы основания не считать его таковым теперь? Что изменилось?

Да и кто такой этот брат Бернард, чтобы ей указывать, от кого следует держаться подальше и от кого не следует? А каким тоном он ей напомнил, что она всего лишь «оперативник»? Да одного этого тона достаточно, чтобы вывести ее из себя и толкнуть на самостоятельные действия! Как будто она и не член братства! Как будто она просто наемник, которому можно приказывать всё, что заблагорассудится. Она сделала глубокий вздох, пытаясь успокоиться. Ну ничего. Как только ей удастся собрать данные, подтверждающие ее подозрения, святой отец и брат Бернард будут вынуждены прислушаться к ее словам.

Следить за доктором Картером было легко. Вся охрана сводилась лишь к патрульной машине, которая по временам проезжала мимо его дома и сопровождала его на работу и с работы. Но вне Соединенных Штатов он был сам по себе, если не считать Джека Николса, который иногда появлялся вместе с ним. Она уже съездила с доктором Картером в Турин и во Франкфурт, и вот теперь оказалась в Париже.

— Encore un cafe?[34] — толстяк — хозяин бара вдруг оказался рядом. В руке он держал кофейник. Она подняла глаза и увидела, что он плотоядно пялится на нее. Плотское желание так и сверкало в его маленьких, как бусинки, глазках — это напомнило ей о Слае Фонтане. И разбудило старые воспоминания — а еще панику, мертвыми тисками сжавшую сердце. Она мгновенно пожалела, что не пришла сюда, переодетая мужчиной, и ответила на вопрос самым холодным тоном:

— Non, merci.[35]

Что-то в ее облике, видимо, отпугнуло хозяина: он перестал пялиться и ухмыляться, неуверенно, почти нервно помотал головой и удалился.

На той стороне улицы остановилась большая черная машина. Водитель вышел и открыл заднюю дверцу. Мария сначала не обратила на это внимания, все еще во власти пережитого. Но потом заметила, что дверь клиники приоткрывается и на улицу, под дождь, выходит доктор Картер. В руках у него зонтик и какой-то конверт. Мария тут же вспомнила, что когда он встречался с тем человеком — возле клиники в Турине, — тот тоже держал в руках конверт. И так и ушел с этим конвертом, зажав его в руке. Что это? Плата за что-то? Если да, то за что?

Мария со стулом придвинулась вперед и прилипла к окну. Доктор Картер подошел к машине, наклонился и вытянул руку с зонтом вперед, словно намеревался помочь пассажиру выйти и укрыть его от дождя. Когда он снова выпрямился и отступил от машины, Мария и в самом деле увидела маленькую пожилую женщину, опиравшуюся на его руку. Они пошли обратно к клинике. Старушка двигалась так, будто ходьба причиняла ей острую боль. Мария ощутила, как что-то сжалось у нее в груди, и поняла, что ее подозрения полностью оправдываются. Подняв свой «олимпус», она посмотрела сквозь объектив, внимательно изучая руки женщины.

Щелк-уиррр. Щелк-уиррр. Щелк-уиррр.

Три снимка. Автоматическая перемотка в кафе почти не слышна.

Да, думала она. Все как с тем человеком в Турине — руки замотаны толстым слоем бинтов.

Том предложил старушке кофе, прежде чем провести ее в маленькую операционную, которую снял на время у местного врача, приятеля Жан-Люка. Помещение было на удивление похожим на те маленькие белые операционные, которые он снимал в нескольких других городах Европы, где побывал за последние три недели. Раковина для умывания, обитая кожей кушетка, стул с жесткой спинкой, медицинский шкафчик и белый стальной столик — вот и все убранство. В этой операционной, в дальнем ее конце, мини-лаборатория.

В глубине души он прекрасно осознавал, что то, чем он сейчас занимается, выходит за рамки науки. В основе проекта «Кана» научного содержалось крайне мало. Только дикая, необузданная дерзость. Абсурд. Но ему и нужно было в общем-то чудо. А как сказала Джасмин по поводу паломничества в Лурд, надо идти туда, где чудеса происходят.

Он усадил Мишель Пикар на кушетку.

— Давно у вас начали появляться эти раны? — спросил он на своем хромающем французском, разматывая бинты.