Первый разряд результата не дал: линия на экране кардиомонитора оставалась ровной.

Том подождал, пока прибор снова зарядится, и еще раз прижал подушки. Тело Холли содрогнулось, и ему на секунду показалось, что на экране появились зубцы нормальной кардиограммы. Но он ошибся. Линия оставалась ровной.

Третий разряд. Ничего.

Четвертый.

Тому казалось, что его битва за жизнь дочери длится вечность, но в действительности она продолжалась девяносто две секунды. После чего всем стоявшим вокруг операционного стола стало ясно: все кончено.

Жизнь Холли Картер оборвалась.

И тут Том услышал ужасный, дикий вой, словно кричало раненое животное, и в течение нескольких секунд не осознавал, что кричит он сам. А потом его вдруг осенило! Это было как откровение свыше, такое внезапное и такое очевидное, что он снова закричал.

И прежде чем кто-то успел кинуться к нему, чтобы успокоить, он заорал:

— Ничего не трогать!!! — и бегом бросился из операционной. Не обратив внимания на Джасмин, Алекса и Джека, ожидавших в приемной, он понесся в лабораторию Крика.

Когда тело умирает, это происходит в четыре этапа. Сердце перестает качать кровь, легкие прекращают брать кислород из воздуха, работа мозга останавливается. Организм при этом находится в состоянии клинической смерти. Но организм — это набор клеток, а отнюдь не все клетки умирают сразу…

Том Картер не стал ждать лифта — тот все равно был занят — и устремился прямо к лестнице. Прыгая через ступеньки — забыв даже про раненую ногу, — он подбежал к двери на второй этаж, распахнул ее, промчался мимо одного из вирусологов, как раз входившего в лабораторию Менделя, и буквально пролетел через все огромное пространство главного зала лаборатории. Не замечая удивленных взглядов сотрудников, поднявших головы от столов, он ткнул пальцем в сканер замка на двери, ведущей в лабораторию Крика, изнывая от нетерпения.

И как только дверь с шипением отъехала в сторону, в одну секунду он оказался у холодильного шкафа, где хранились тринадцать пробирок с сывороткой «Троица». Рванув дверцу, он выхватил из держателя одну из пробирок. Дернул ящик ближайшего рабочего стола в поисках шприца. Содрал с него стерильную упаковку, вставил иглу в пробирку и потянул поршнем шприца ее содержимое. Наполнив шприц, он чуть нажал на поршень, выпуская собравшиеся в цилиндрике пузырьки воздуха. Закатал себе левый рукав, закрутив его так, чтобы вздулась вена, и, всадив в нее иглу, нажал на поршень.

Когда Джасмин, Джек и Алекс вошли в операционную, никто не имел ни малейшего понятия, куда умчался Том. Она хотела было броситься за ним, но Алекс удержал ее, сказав, что Тому просто надо побыть одному.

Карл Ламберт был бледен, ассистенты растерянно смотрели на него. Он сделал было попытку не пустить вошедших в свою стерильную святая святых, но лишь безнадежно махнул рукой. Он уже обработал маленькую ранку на затылке Холли и прикрыл ее зеленой хирургической салфеткой.

Джасмин смотрела на девочку. Глаза Холли были закрыты, было похоже, что она спит. Лицо ее было странно спокойным. И Джасмин до умопомрачения захотелось прикоснуться к ней, встряхнуть ее, убедиться, что она жива…

Но она не стала этого делать. И плакать она тоже не стала, хотя сердце ее было полно такого бесконечного горя, какое охватило ее, когда погиб ее брат и когда застрелили Оливию. Не заплакала она и тогда, когда увидела выражение отчаяния на лице Алекса. И только заметив, как из левого глаза Джека Николса скатывается одна-единственная слезинка и ползет вниз, ко рту, повторяя изгибы шрама, — только тогда она заплакала. То, что этот крутой и жесткий фэбээровец не смог сдержать слез, заставило ее до конца осознать весь трагизм случившегося.

Внезапный грохот заставил их вздрогнуть. Том не просто толкнул двери, он вломился в них порывом ураганного ветра. Левый рукав его хирургического халата был закатан, глаза лихорадочно блестели. Не обращая ни на кого внимания, он подлетел к операционному столу и обхватил худенькое тело Холли обеими руками, словно хотел унести ее отсюда. Но он никуда ее не унес, а лишь сильно прижал к своей груди.

Лица его Джасмин не видела, но смертельно-бледное личико Холли ей было хорошо видно из-за плеча Тома. Плечо это вдруг начало содрогаться. Том еще сильнее прижал к себе дочь.

Алекс Картер успокаивающим жестом положил руку на спину сына, но тут же отдернул, словно прикоснулся к раскаленной печи. На лице его застыло изумление.

И тут Джасмин увидела то, что на всю жизнь впечаталось в ее память. Все произошло так стремительно, что сначала она не поверила своим глазам, не поверила, что действительно видела это. А если и видела, то не поняла, что это должно означать.

Холли моргнула.

Джасмин оглянулась, желая убедиться, что это видели все. Но Джек и врачи смотрели кто куда, оставив Тома наедине с его горем. Даже Алекс отвернулся. И никто, кроме нее, не видел лица Холли.

А потом Холли открыла глаза.

Джасмин решила, что сходит с ума. Или что тут происходит нечто совершенно невероятное. Она снова оглянулась в попытке заставить непослушные губы произнести хоть слово. Но все так и стояли, не обращая никакого внимания на то, что происходит рядом.

Потом Холли сонно улыбнулась ей и сказала:

— Джас, можно мне водички?

И тут с Джасмин случилось то, чего не случалось никогда.

Она упала в обморок.

Через четыре дня. Тюрьма штата Массачусетс

Завтракала Мария в прекрасном настроении. Несмотря на то что казнь была назначена уже на эту полночь, она не могла припомнить случая, когда бы она пребывала в столь же радостном оживлении и благодушии. Яичница на вкус была такой, словно ее приготовил для нее лучший шеф-повар французского ресторана, а молоко — таким освежающе приятным, какого она никогда в жизни не пробовала. Чувства ее были настолько обострены, что даже самые обыденные вещи вызывали у нее детскую радость первого открытия. Синий цвет ее тюремной одежды вдруг приобрел чистоту небес — она даже пожалела, что никогда раньше не носила платья такого оттенка. А то, что ее перед казнью перевели в новую камеру, она восприняла просто как чудесную перемену. Большую часть прошедшего дня она развлекалась тем, что отмечала различия, даже самые мелкие, новой камеры и предыдущей. Но больше всего радости и удовлетворения, даже комфорта, ей приносило чувство той огромной власти, которая, она была в этом совершенно уверена, сидела в каждой клеточке ее тела.

Да, она — избранная. Теперь она уверовала в это. Пройдя освящение в чудесной генетической купели, ниспосланной самим Господом, теперь она имела власть над жизнью и смертью. Ей было уже нечего бояться. Нечего и некого. И она могла себе позволить будоражащие душу воспоминании о последней встрече с отцом Изекьелем. Как она коснулась его руки и исцелила его язву, как ощутила, что энергия — вся ее огромная энергия! — перетекает из ее тела в его. Ощущение полной утраты сил, которое последовало за этим, было ничем в сравнении с восторгом от понимания того, что ее власть, ее мощь сохранились в ней с самого детства, ничуть не изменившись и не став слабее.

Встреча с доктором Картером также полностью ее удовлетворила. Она всегда получала праведное удовольствие, совершая свои убийства. Было нечто первобытно чистое в том, что отнимаешь чью-то жизнь, но все ее даже самые восхитительные и радующие душу столкновения лицом к лицу с будущими жертвами не шли ни в какое сравнение с тем приливом праведного восторга, который она испытала, пренебрегая просьбой доктора Картера. Она вдруг обнаружила, что убить — это одно, а вот отказаться спасти чью-то жизнь — совсем другое. Виртуальное убийство. Иметь власть и возможность подарить кому-то жизнь и решить не воспользоваться этой властью — такого она еще не испытывала. Ощущение было такое, словно… словно… словно она была самим Господом Богом!