Подпрыгнув, она ухватилась сильными пальцами за кольца. Тренированные руки напряглись, принимая на себя вес тела, поднимая его все выше от пола, пока поясница не оказалась вровень с ладонями. Локтевые суставы словно защелкнулись, и руки замерли в таком положении. Она вытянула ноги перед собой, чтобы они образовали четкий прямой угол с обнаженным напрягшимся животом.

— Раз… два… три… — считала она, упершись взглядом в одну точку на стене напротив. Она ни на секунду не останавливалась передохнуть, продолжая свои упражнения. — Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…

При каждом счете единственными видимыми следами ее усилий были маленькие струйки пота, стекавшие по ее скульптурной спине, и почти незаметное подрагивание рук.

— …Сорок восемь… сорок девять… пятьдесят.

В конце она позволила себе победоносно улыбнуться, выпустив кольца. Подтянув ноги для соскока, она кошкой приземлилась на полированный пол. И, почти не задерживаясь, проследовала к высокому, в полный рост, зеркалу, чтобы обозреть в нем свое обнаженное тело.

Она тщательно изучала собственное отражение — высокая фигура, гладко выбритая голова, необычно широкие плечи, мощные руки, тонкая талия, мальчишеские бедра и длинные стройные ноги. В ее взгляде не было никакого тщеславия — только оценивающая объективность, словно она проверяла состояние ценного инструмента или оружия. Нынешняя утренняя проверка ничем не отличалась от обычных, проводимых ежедневно, и сегодня, как и в большинстве случаев, она была вполне удовлетворена увиденным. В тридцать пять лет на ее теле не было ни единой унции жира, а мышцы оставались такими же сильными. Единственными недостатками на этом теле были шрамы: почти незаметные за ушами, крестообразный шрам на правом локте, крестообразные на правом бедре — эти раны она наносила себе сама, и еще два, формой напоминающие якорь, под каждым соском — на месте ее некогда полных грудей, которые были удалены, а оставшиеся небольшие, как у гермафродита, возвышения уже не затрудняли движений и не привлекали ненужных взглядов.

Закончив осмотр тела, Мария Бенарьяк повернулась и обозрела свое жилище. Огромная комната на верхнем этаже старого складского здания была возвратом к концу 80-х, когда молодые профессионалы из Сити наперебой покупали квартиры в перестроенных зданиях в некогда немодном Ист-Энде, потому что те были дешевы и находились недалеко от работы. Однако эта квартира была чем угодно, только не гнездышком яппи. Любой дизайнер, специалист по интерьеру мог бы назвать ее стиль минималистским, однако термин «скудный» подходил сюда гораздо больше.

Она подошла к панели с четырьмя выключателями возле окна.

Щелк-щелк. Первая голая стоваттная электролампа освещения, свисавшая прямо с потолка, погасла, затем зажглась снова.

Щелк-щелк. То же произошло со второй.

Потом с третьей, с четвертой.

Убедившись, что все в рабочем состоянии, она перешла к следующему этапу своего ежедневного ритуала. Обходя комнату по периметру, она последовательно включила все шесть направленных ламп локального освещения, расположенных в стратегически значимых точках. Выйдя на середину, тщательно проверила углы, под которыми исходили лучи света. Изменив положение двух ламп, убедилась, что в комнате нет ни одной тени, она равномерно освещена, а все вещи лежат на своих местах.

Подойдя к односпальной кровати в углу напротив гимнастических снарядов, она поправила висевшее над нею на стене распятие и опустилась перед ним на колени. Деревянное распятие, подаренное ей святым отцом после того, как он забрал ее из сиротского приюта на Корсике, было единственным украшением на девственно-белых стенах.

Потом ее взгляд переместился на книжный шкаф. В нем была всего одна книга, Библия — она стояла на верхней полке. На второй полке находились шесть стеллажей-подставок для магнитофонных кассет и «уокмен» «Сони». Пять подставок имели этикетки с названиями языков, на шестом же значилось: «Голосовые упражнения». На нижней полке располагался внушительный набор справочных материалов на компакт-дисках. Все было на своих местах.

Ее взгляд сместился вправо, к окну. Один деревянный стол, один стул. На столе стояли портативный компьютер и телефон, подсоединенные к телефонной розетке на белой стене возле стола. Еще здесь были часы и тонкая папка из манильской бумаги. На полу рядом аккуратной стопкой лежали такие же, но более выцветшие папки — по меньшей мере штук шестьдесят. Уголки у всех были истрепаны, как у просроченных паспортов.

У всех, кроме той, что лежала сверху. Эта да еще вторая, лежавшая на столе, пока еще были новенькие и не имели названий.

Ее взгляд остановился на той, что лежала сверху, и она вздохнула.

Затем развернулась почти на 180 градусов, и ее глаза быстро обследовали альков, в котором размещалась скромная кухонька, и, пропустив расположенную рядом дверь в ванную комнату, остановились на входной двери квартиры. Она визуально проверила все четыре замка стальной двери, затем подошла к огромному дубовому шкафу.

Открытый, шкаф тут же продемонстрировал две свои четкие функции. Левая его часть служила гардеробом. Здесь, аккуратно размещенные на штанге, висели ее мужские костюмы и женские платья. Над ними лежала коллекция тщательно изготовленных из натуральных волос париков — одни коротко стриженные, другие длинноволосые. На полу в строгом порядке, как солдаты на плацу, стояли шесть пар мужской и женской обуви — все одного размера.

Но проверять она намеревалась правую часть шкафа. По сути дела, это был стеллаж для инструментов, похожий на те, что можно найти на стене любого гаража в пригороде. Но эти инструменты не годились для работ из категории «сделай сам» или для возни в саду.

В верхней части, на специальных крюках, висели три ножа. Подобно музейным экспонатам они были размещены по размерам, слева направо в порядке убывания длины лезвий. Хотя все они были вычищены и находились в прекрасном состоянии, потертые рукоятки свидетельствовали об их частом использовании. Справа от этого трио висел кукри — непальский тяжелый кривой боевой нож, который так любят солдаты-гуркхи. Она погладила все ножи по очереди, наслаждаясь ощущением остроты их клинков.

Под кукри размещались смертельно опасные нунчаки — две деревянные палки, каждая с фут длиной, соединенные цепью. Конец каждого стержня был выпачкан кроваво-красным. С того же крюка свисала удавка, как забытый галстук. Еще ниже располагалось огнестрельное оружие: керамический «глок» калибра 9 миллиметров, недоступный для обнаружения металлодетектором, пистолет «ЗИГ-зауэр» и автомат «хеклер-и-кох». Внизу, горизонтально, в специально изготовленных гнездах, лежали дальнобойная снайперская винтовка и помповое ружье. Между всеми этими предметами размещались снабженные аккуратными этикетками ящики и полки, забитые различными дополнительными приспособлениями и патронами.

Чувственными движениями Мария огладила все свои сокровища, стерев пятно со ствола хорошо смазанного «хеклер-и-коха» и поправив магазин под «ЗИГом».

Убедившись, что все в полном порядке, она прошлепала по деревянному полу обратно в ванную. Здесь она включила душ и встала под мощные горячие струи. Взяв с полки кусок дегтярного мыла, она принялась надраивать тело, пока кожа не начала гореть. Потом намылила обритую голову, моргая от попавших в глаза брызг. Когда все мышцы тела расслабились, она позволила себе отдаться чувствам — и ею овладели ярость и стыд. Она снова стала думать об этом ученом, мысль о котором сверлила ее мозг с самого Стокгольма.

Ирония ситуации заключалась в том, что она допустила первую в своей жизни ошибку — и именно с целью, которую считала самой опасной. Все остальные были просто обычные демоны: торговцы оружием, святотатствующие кинопродюсеры, мошенники из числа лживых проповедников-евангелистов, подвизавшиеся на телевидении, продажные адвокаты гангстерских банд, наркобароны. В них нетрудно было разглядеть личину дьявола, их нетрудно было уничтожить. Но в тот момент, когда святой отец передал ей папку из манильской бумаги с данными о Томе Картере, она сразу поняла, что это совсем другое. Зло, которое он олицетворял, было более могущественным и коварным, чем у тех, других, с кем она расправлялась раньше. А ведь общественное мнение считает эту святотатственную генетику добрым делом! Общество даже сочло необходимым воздавать этому Картеру почести — как спасителю человечества! А Марии было прекрасно известно, что нет на свете большего зла, чем то, которое без особых усилий способно спрятаться в одеждах добра и праведности.