«Вы ничего не понимаете! — хотелось ей крикнуть ему. — Это может не сработать!» А надзиратели уже поставили столешницу вертикально. Сейчас ее привяжут!

— Нет! — закричала она, пытаясь вырваться. — Это неправильно! Пусть они прекратят! Я еще не готова!

Глаза Изекьеля затуманились, на его лице отразилось удивление, но он ничего так и не понял. Охрана и свидетели продолжали бесстрастно наблюдать за происходящим, а четверо опытных надзирателей тем временем силой прижали ее к столу и занялись каждой ее конечностью в отдельности. И вот ее тело закреплено неподвижно. Столешницу снова перевели в горизонтальное положение. Тюремный врач ввел оба катетера в вены на ее раскинутых в стороны руках и подключил к ее груди кардиомонитор.

Взгляд ее упал на часы с простым белым циферблатом, висевшие над экраном. Они показывали одиннадцать пятьдесят восемь. Она сосредоточилась и стала думать только о том, что сказал Картер. Времени на самообман уже нет. Если он со своей теорией прав, то она не просто обречена, вся жизнь ее прошла впустую. Она не только не сумела остановить его, творившего зло, но и буквально зарыла в землю свой талант, свой дар целителя, посвятив жизнь убийству во имя Господа, вместо того чтобы исцелять.

И теперь ей осталась только одна истина — урок всепрощения и искупления, преподанный первым мессией. Он умер, чтобы другие могли раскаяться и обрести спасение и вечную жизнь.

Она лежала на своем кресте, готовая к тому, что смертоносная жидкость сейчас вольется в ее кровь. Потом глубоко вздохнула и мысленно произнесла: «Отец мой, прости меня, ибо я согрешила…»

Изекьель де ла Круа попытался перестать теребить свой рубиновый перстень, но пальцы его не слушались. «Доверьтесь мне», — сказала ему Мария. Но он все равно нервничал. Он был поражен ее видом, когда она показалась в дверях смертной камеры. Она явно чего-то боялась! Еще утром она была столь уверена в себе, отвергала все его сомнения. А теперь со своего места за экраном он видел, что она страшно напугана. Он мог понять, почему она вдруг стала вырываться — страх может поразить даже самого уверенного в себе человека, когда тот оказывается перед лицом смерти. Сам Христос пережил момент отчаяния на кресте, когда решил, что брошен на произвол судьбы.

Изекьель поднял глаза на тело, распростертое на смертном кресте. Тело нового мессии. Потом посмотрел на часы. Одиннадцать пятьдесят девять. Не время проявлять слабость. Сомнения и страхи скоро уйдут, засияет заря прекрасного начала новой жизни.

Свидетели и врач смотрели на начальника тюрьмы. Следующие несколько минут, казалось, текли целую вечность. Но ровно в двенадцать часов три минуты он отошел от молчащих телефонов и кивнул врачу.

И тот без колебаний нажал на кнопку. В трубку, ведущую к катетеру внутривенного вливания, поступил тиопентал натрия, препарат из группы барбитуратов, применяемый обычно как снотворное. За ним последовала мощная доза павулона, средства, расслабляющего мышцы и останавливающего работу легких. После чего последнее — такая же мощная доза хлорида калия, останавливающего сердце.

Изекьель внимательно наблюдал за телом Марии, пытаясь обнаружить малейшие признаки действия смертельных растворов. Но лишь увидел, как она закрыла глаза, а затем, через несколько секунд, в последний раз глубоко вздохнула.

В двенадцать часов четыре минуты врач взглянул на мониторы и объявил, что узница мертва.

Марии Бенарьяк больше не существовало.

Изекьель опустил голову и прочел короткую, но прочувствованную молитву за упокой ее души и за ее скорое возвращение. Следующие несколько часов будут самыми важными. Братство Второго пришествия имеет теперь конкретную задачу и не может допустить ни единой ошибки. Он был настолько глубоко погружен в эти мысли, что не заметил, как вперед вышел тюремный фотограф, чтобы запечатлеть всех свидетелей, присутствовавших при казни. Он резко повернулся, чтобы выйти, но успел лишь поднять руку: фотовспышка ослепила его. Отмахнувшись от извиняющегося фотографа, он устремился к выходу. Надо было спешить. Сделать предстояло еще очень многое.

Клетки человеческого тела умирают по-разному и в разное время. Известно, например, что у человека, умершего несколько дней назад, продолжают расти волосы и ногти. Подобно японским солдатам, фанатично оставшимся на некоторых островах Тихого океана после окончания Второй мировой войны, гены в этих продолжающих существование клетках не всегда сразу понимают, что битва проиграна и надо сдаваться. Вместо этого они продолжают сражаться до тех пор, пока в конце концов не погибнут.

Тюремный морг

В отделанном плиткой морге в подвале тюрьмы один из двух служителей — тот, что моложе, — все тер и тер свои потные ладони о штаны, дожидаясь, когда лифт привезет тело казненного. Ленни Блэгс работал здесь уже месяц, но все еще продолжал дергаться при виде жмуриков. Возиться с мертвым телом не проблема, даже среди ночи. Он привык к этому, когда работал в больнице. Но вот мертвые убийцы и насильники — совсем другое. С ними чувствуешь себя как-то не совсем нормально, как в романе Стивена Кинга.

Где-то наверху с грохотом включился мотор — лифт спускался вниз со своим грузом.

Его босс, Келвин Джетсон, шумно затянулся сигаретой.

— Вот он, идет. Экспресс смерти.

— Если будешь продолжать смолить эту дрянь, скоро сам на нем поедешь, — заметил Ленни, отгоняя рукой дым. Втайне он, конечно, не возражал против запаха «Мальборо» — уж лучше это, чем дышать формальдегидом и прочими запахами смерти, даже если найдется кто-то, кто станет утверждать, что это одно и то же.

— Да я и сам не прочь подохнуть, — сказал Келвин, и его серое, давно забывшее о солнце лицо сморщилось в ухмылке. — Мы со смертью старые приятели.

Раздался лязг, в лифте зажегся свет, и дверь открылась.

Келвин подмигнул:

— Нам нынче большая честь выпала, мой юный друг. Нынче мы имеем дело с конкретно знаменитой паскудиной. Перед вами не кто иной, как сама Проповедница!

— Ага, просто здорово, — буркнул Ленни, помогая напарнику вытащить каталку из лифта на площадку. Если обычно от всех этих убийц у него ползли по спине мурашки, то от этой вот королевы всех убийц мурашки были размера «кинг-сайз».

— А ты знаешь, что эта Проповедница делала со своими жертвами после того, как убивала? — спросил Келвин. Сигарета висела, прилипнув к его нижней губе, и двигалась, пока он говорил. — Доставала авторучку с каким-то специально сделанным длинным пером и засовывала его в…

— Прекрати! Заткнись, а?

Келвин засмеялся:

— Ладно-ладно, Ленни, мой маленький. Не надо так волноваться. Сходи-ка лучше в кладовку и принеси все, что надо. Мы обмоем тело прямо здесь, на свету, чтоб ты поменьше трясся от страха.

— Да вовсе мне и не страшно, — протестующе буркнул Ленни и отправился за губками, растворами и ведром для изгаженного памперса.

— Ну конечно, тебе не страшно, мой мальчик, — умильно протянул Келвин ему вслед. — Конечно, не страшно.

Ленни выкатил из кладовой тележку и подтащил ее к шкафу. Доставая губки, он заметил, что их осталось совсем мало. В воздухе повеяло каким-то легким ветерком, прохладой, словно где-то открыли дверь на улицу. Странно… Наверное, это ему померещилось. Он заполнил тележку всем необходимым и покатил ее обратно. Интересно, какую шуточку отпустит сейчас Келвин в его адрес? Келвин, однако, на сей раз молчал.

— Нам надо заказать еще губок, — сказал Ленни, подкатывая тележку. — Я вот…

Вид Келвина заставил его умолкнуть. Лицо босса было застывшее и абсолютно бледное. Губы его беззвучно шевелились. С нижней губы все еще свисал окурок, только погасший, глаза выкатились из орбит. Отличное представление, даже для такого охальника и любителя розыгрышей, как Келвин Джетсон. Да он явно не в себе!

— Келвин! Какого черта?!

Выражение лица Келвина вдруг переменилось — он взглянул на Ленни и хитро прищурился: