Наклоном головы Том дал понять, что ничего не имеет против. Он ничем не должен выдать своего страха! Но только он отвлекся, как Гоморра достал из кармана нечто напоминающее повязку. Черт, если ему завяжут глаза, его уж точно вырвет! И мало того что он лишится маячка, так еще и покажет своим хозяевам — или врагам? — что струсил. И когда Гоморра на безупречном английском попросил его пригнуться, Том на секунду замешкался, решая, а не стоит ли воспротивиться. Но лишь пожал плечами и позволил обвязать себе голову пахнущей маслом тряпкой. «Думай только о Холли, — приказал он себе, — только о ней!»

Результатом перехода из полумрака в кромешную тьму стало то, что его «повело». И тут, словно в компенсацию потери зрения, у него резко обострились слух и обоняние и восприимчивость к малейшим — даже самым неуловимым — маневрам вертолета. Он ощутил запах пота и масла. Завязав ему глаза, сопровождавшие начали переговариваться, будто теперь, с повязкой на глазах, он превратился в глухого или вообще в отсутствующего.

Сквозь рев двигателя до него доходили плохо различимые гортанные звуки и слова. Грудь теснили паника и тошнота, поднимавшаяся из разбушевавшегося желудка. Тому казалось, что его замотали в тяжелое, толстое, удушающее одеяло. Хотелось сорвать эту вонючую повязку, распахнуть дверь вертолета и полной грудью вдохнуть свежий воздух. Но ничего этого он сделать не мог. Он просто выдохнул, сложив ладони чашечкой возле рта, затем наполнил легкие собственным выдохом и представил себе свою лабораторию — сплошное стекло, сплошной свет. Огромное, безграничное пространство. И вообразил, что вместе с Холли стоит на твердой, неподвижной земле. «По крайней мере ты хоть что-то делаешь, — еще раз повторил он себе. — А это лучше, чем ничего не предпринимать, пустив все на самотек».

Да, пустив все на самотек.

Прислушиваясь к реву двигателей и стрекоту лопастей винтов, он оторвался от действительности. В голове его резонировал рев моторов, и он не заметил, что слышит уже совсем другой хлопающий звук, тоже в темноте, летом 1974 года, сразу вскоре после своего двенадцатилетия.

Занавеси в спальне задернуты. Здесь темно, и вибрирующий звук неисправного кондиционера задает своеобразный ритм. Комната пуста, и он не обращает никакого внимания на белый листок бумаги, лежащий на кровати, а бежит прямо к закрытой двери в смежную ванную комнату. Он, конечно, стучится, но сильно сейчас возбужден и, кроме того, знает, что если ручку повернуть дважды, старый замок откроется. Так что, не дожидаясь ответа, распахивает дверь и влетает в ванную.

Сначала ему ничего не видно — над ванной поднимается густой пар. Потом он слышит голос мамы, но он звучит не так, как обычно:

— Закрой дверь, милый, и оставь меня на минутку.

— Что случилось, мама?

Что-то в ее голосе тут же снимает все его возбуждение, а вместо него в животе появляется какой-то холодный комок.

— Папа говорит, что уже пора ехать. А то в кино опоздаем.

Он поворачивается в ее сторону и видит то, что потом останется с ним на всю жизнь.

Том уже давно знает, что мама больна. Ее постоянные визиты к врачу говорят сами за себя. Он уже слышал слово «рак», произнесенное шепотом как-то ночью, но еще не понял, в чем дело. И он, уж конечно, не имеет понятия, что она уже много месяцев борется с опухолью, разрастающейся у нее в мозгу, и что это уже наложило свой отпечаток на ее жизнь и является причиной сильнейших болей.

Пар немного рассеивается, и он видит, что мама лежит, совершенно голая, в ванне, полной горячей воды. Лицо у нее мертвенно-бледное, а вода вся в розовых разводах. На маминых запястьях зияют жуткие красно-алые разрезы.

Сначала он ничего не может понять.

— Мамочка, у тебя кровь!.. Что случилось? — спрашивает он в ужасе. — Ты упала? Что с тобой?

— Извини, милый. Я не хотела, чтобы ты это видел…

Инстинкт подсказывает ему — надо бежать и звать отца.

Но мама говорит:

— Том, милый, не пугайся. Со мной все в порядке. Мне совсем не больно.

Он кидается к двери:

— Я сейчас позову папу!

Горло у него перехватило от подступающих рыданий, но он останавливается. Мама буквально умоляет его:

— Нет, не надо звать папу. Рано еще.

— Но почему, мамочка? Почему не надо?

Нижняя губа у него дрожит. Постепенно до его сознания доходит, что мама сама это с собой сделала.

— Мне надо отдохнуть, милый. Мое тело восстало против меня. Но я вас с папой очень люблю. Ты ведь скажешь ему это, правда? Только потом. О’кей?

Ему отчаянно хочется бежать отсюда, но в маминых глазах такая боль!.. Если он приведет отца, тот просто не даст ей уйти. И хотя он больше всего на свете желал бы, чтобы мама оставалась с ними, он все же понимает, что это, наверное, будет неправильно — заставить ее остаться против ее воли.

— Сядь, милый. Побудь со мной. И вот еще что: посчитай мне, как раньше.

Тут у него возникает странное ощущение, словно он наблюдает все происходящее со стороны и видит, как скованной походкой он подходит к стулу, стоящему возле корзины для белья, убирает с него мамины часики, браслет и бусы, садится.

— Посчитай мне, как ты делал, когда был маленьким, — слышит он мамин голос. — До скольких сможешь.

Глаза у мамы такие грустные, что у него начинает свербить где-то в носу. Он наклоняется, становится возле ванны на колени и нежно гладит мамин лоб — он хорошо помнит, как она это делала, когда он болел. Несмотря на горячую воду и пар, ее кожа на ощупь ледяная. Он кладет обе свои ладошки ей на лоб в надежде хоть немного согреть ее своим теплом, сделать ее здоровой… И начинает считать:

— Один, два, три… пять… семь… одиннадцать… тринадцать… семнадцать… девятнадцать… двадцать три…

Дойдя до двухсот шестидесяти девяти — числа, на котором она умерла, — Том Картер толчком вернулся к действительности. Рев вертолетных двигателей мало напоминал дребезжащий шум кондиционера в спальне родителей много лет назад. Ему пришлось даже напрячь слух, чтобы обнаружить хоть какое-то сходство.

До сегодняшнего дня Том так и не понял, был ли он тогда соучастником самоубийства собственной матери. Чувство вины осталось с ним навсегда. Отец пытался убедить его, что он все сделал правильно. Однако Том понимал: Алекс мог испытывать горькое сожаление, что сын не позвал его. Ведь из-за него он не попрощался с женщиной, которую любил — настолько сильно, что второй раз так и не женился.

Став взрослым и набравшись опыта, Том сделал из случившегося два безусловных для себя вывода. Первый заключался в том, что раз такая замечательная женщина, как его мать, могла погибнуть от рака, значит, Бог, достойный того, чтобы в него верили, — не говоря уж о том, чтобы ему молились, — просто не может существовать. Если Вселенной действительно управляет какая-то высшая сила, значит, это жестокая и безжалостная Фортуна, маскирующаяся под Мать-Природу. И только наука может дать какой-то шанс изменить соотношение сил в борьбе с нею.

Второй вывод состоял в том, что он должен быть готовым оказать всемерную помощь тому, кому она потребуется, и, если такое случится, встретить болезнь во всеоружии. Еще когда он был подростком, его героями стали люди в белых халатах, орудующие скальпелями или склонившиеся над микроскопами, борющиеся с болезнями и спасающие жизни. Он с самого начала знал: чтобы победить в этой войне, ему необходимо стать не просто врачом. И он стал не только медиком, но и генетиком. И вовсе не для того он всю свою жизнь посвятил этому крестовому походу, чтобы теперь просто стоять в стороне, когда в помощи нуждается его собственная дочь.

Вертолет дернулся. Болтанка с новой силой обрушилась на его несчастный желудок. Потребовалось несколько минут, чтобы он понял — внезапная потеря высоты означает, что машина идет на посадку. Со смесью возбуждения и страха он осознал, что они почти у цели.

Он собрался с силами, чтобы выдержать момент приземления, и попытался прикинуть, сколько они летели, но в полумраке салона, да еще погруженный в собственные мысли, он потерял ощущение времени. Может, прошел час, а может, и все четыре. Рокот двигателя вдруг перешел на более высокую ноту, вертолет завибрировал и затих.