Она сделала глубокий вдох. Она задыхалась, закончив эту тираду. Потом ткнула ему пальцем в грудь:

— И еще одно я хотела тебе сказать. Хватит себя жалеть, давно пора это прекратить. Потому что дни сочтены не только для Холли. Марии тоже скоро не будет.

Закончив обличительную речь, она повернулась и вышла.

Мария проснулась в холодном поту. Открыла глаза, попыталась осмотреть свою камеру, но ничего не увидела. Только мрак. Мозг ее пребывал в каком-то лихорадочном состоянии, в полусне ей казалось, что она слышит, как вокруг скребутся крысы, бегают по полу под койкой. Сейчас она снова была шестилетним ребенком, посаженным в приютский карцер за то, что лжет, плетет небылицы, или еще за какое-то нарушение правил поведения, которые она толком и не понимала.

Охватившая ее паника непереносимо сдавила ей грудь, тяжкий мрак вокруг был в точности таким же, как тогда, в детстве. Ей страстно хотелось, чтобы хоть кто-то оказался рядом, утешил ее, помог избавиться от страха. Но более всего ей не хватало святого отца. В глубине души ее донимали ужасные, болезненные сомнения. Нет, не по поводу совершенных ею убийств — они все были праведными. Это были сомнения в том, могла ли она ослушаться святого отца, изменить братству.

Что, если отец Изекьель действительно не хотел, чтобы она убила Картера? Что заставило ее тогда уверовать, что она лучше его самого понимает его желания? И ослушаться человека, который научил ее всему и дал ей все? А вдруг отец Изекьель был прав, разделяя мнение Хеликса и Бернарда, что, прежде чем убить, Картера нужно использовать? Да и преуспела ли она в своем стремлении остановить этого ученого? Даже если она была права в своей попытке сделать это, то что теперь еще в ее силах, чтобы претворить в жизнь планы Господа?

Вся ее уверенность в себе, убежденность в собственной правоте, что поддерживала ее, пока шел судебный процесс, теперь испарилась. Может быть, у Господа вовсе и не было никаких планов в отношении ее? Может быть, это тюремное заключение и смертный приговор вовсе и не были ниспосланным им испытанием, а лишь карой? Может быть, Господь действует руками святого отца, который старается найти нового мессию и остановить Картера? Может, отец Изекьель и Хеликс были совершенно правы, а она нет?

А теперь она проклята, забыта и останется непрощенной.

Все эти вопросы крутились у нее в голове, острыми шипами вонзаясь в мозг, а ногти тем временем терзали старые рубцы и шрамы на правом бедре, пока там не возникло ощущение тепла и влажности, подсказавшее пальцам, что выступила кровь. Но это не принесло ей облегчения. Ей теперь уже казалось, что сколько бы крови она себе ни пускала, это не поможет избавиться от снедающего ее беспокойства, чувства вины и одиночества, не поможет вытравить все это из головы, из тела. Вне этих невидимых сейчас стен, в свете и суете мира она уже перестала существовать. Ее все покинули, она одна в камере смертников, всего девять футов на пятнадцать, она здесь единственная живая душа, заключенная в мир одиночества, мрака и отчаяния.

Первая слезинка скатилась ей на щеку, когда в голову пришла мысль, что даже в самые худшие моменты ее детства все эти ужасные видения, что являлись ей в карцере, в конце концов все же исчезали. А теперь она попала в карцер навечно и осталась в нем одна со своими сомнениями и сожалениями. И только смерть через двадцать два дня наконец освободит ее.

Единственное, что ей было нужно, — это хотя бы раз перед этим увидеться со святым отцом.

На другом конце планеты, в Дамаске, Изекьель де ла Круа спал ничуть не лучше. В пять тридцать семь утра он встал с постели и вышел на балкон, наслаждаясь ощущением прохладных керамических плиток под босыми ногами. Вдали, над Дамаском, горизонт был сер, над ним вставала ранняя заря, пыльная и оранжевая. Солнце полностью взойдет только через час, но насыщенный благоуханием воздух уже был теплым. Потянувшись и подняв руки выше ноющих плеч, он дважды зевнул, радуясь легкому ветерку, который трепал его ночную рубаху и освежал кожу.

Всю эту ночь ему опять снился Понтий Пилат. Но теперь он вбивал гвозди в руки Марии. И пока он этим занимался, голограмма молодого Изекьеля наблюдала за ним с видом судии. Сон выбил его из равновесия, но не настолько, насколько лишали спокойствия воспоминания. Воспоминания о том, что ему рассказывали много лет назад на Корсике.

С того времени как доктор Картер сообщил ему о Марии, Изекьель всеми силами стремился убедить себя в том, что это может быть правдой. Его первым побуждением было отвергнуть такую возможность, отнести это на счет непроверенных научных методов или приписать какой-нибудь шутке дьявола. Как могла Немезида оказаться новым мессией?!

Когда на следующий день об этом узнали Бернард и Хеликс, они были просто ошарашены. Брат Бернард презрительно рассмеялся и заявил, что это сплошной обман. Хеликс реагировал иначе. Он долго пребывал в молчании, прежде чем высказаться о возможности, даже вероятности того, что Мария действительно избранная. Изекьель отослал их обоих прочь, чтобы поразмыслить о возможных последствиях и обдумать, что следует теперь предпринять. Потом назначил заседание Внутреннего круга в полном составе, чтобы принять решение о наилучшем способе действий.

Изекьель посмотрел на часы. Ему потребуется несколько часов, чтобы должным образом подготовиться и добраться до пещеры Священного огня. После практически бессонной ночи он наконец пришел к решению.

Он вспомнил ту молодую девушку, которую увидел тогда в кабинете матери Клеменцы, еще, в сущности, ребенка, испуганного, преданного своей религией, которая оказалась не только не в силах оберечь ее, но, наоборот, отдала в руки насильника. Когда Марию в конце концов выдвинули на место Немезиды, она проявила себя так, как ни один другой оперативник до нее. Она даже изменила свою внешность, чтобы полностью соответствовать роли идеального мстителя.

Он вспомнил тот день, когда она потребовала радикальных хирургических мер; как она села и заявила, что внешность предает ее, ведет в ловушку. Она тогда была похожа на бабочку, пожелавшую стать кузнечиком: страстно желала избавиться от своих ярких крылышек и получить взамен свободу, которую дает незаметность, обычность.

Во время своей первой встречи с матерью Клеменцей он отчитал ее за то, что та бросила доверенных ей девочек на произвол отца Анджело, обвинив в прямой ответственности за самоубийство сестры Дельфины. А та все твердила ему о том, что Мария с детства «врала и выдумывала», все пыталась объяснить, почему не поверила жалобам девочки, что ее изнасиловали. «Она всегда врала и выдумывала, с самых юных лет, — утверждала мать-настоятельница. — Да и все они вечно врут».

И только теперь он понял, впервые за все это время, что «вранье и выдумки» Марии были не просто фантазиями страдающего от одиночества ребенка, но, по всей вероятности, истинной правдой. Он помнил некоторые из этих «выдумок», рассказы о том, что само по себе было маленькими чудесами: история с укусами пчел; история о сильных ушибах при падении; рассказ про диабет и еще не менее шести таких же. И чем больше он об этом думал, тем более странным, даже чудовищным представлялось ему все происходящее.

Он повернулся и пошел через спальню в ванную. Проходя мимо бюро, взял белую таблетку из серебряной шкатулки, стоявшей рядом с фотографией его покойной жены. В душе он уже знал, что поиск нового мессии закончен. Но как избежать нового распятия? И как ему заручиться поддержкой остальных, как придумать план спасения, чтобы можно было спасти праведных? Чтобы она спасла праведных?

Том Картер бросил последний взгляд на спящую дочь и вышел из палаты, на ходу припоминая слова Джасмин. Да, она права: хватит ему себя жалеть. Через полчаса встреча с Карен Тэннер. Джек договорился, что Том привезет соответствующие документы прямо в ее кабинет в «Джей-Эф-Кей-билдинг» в центре города. А после того как она их посмотрит, он намерен провести кое-какие собственные расследования.