В ту ночь Мария Бенарьяк не могла уснуть. Лежа — без одежды, голая — в своей одинокой постели, в Лондоне, она чувствовала себя раненым зверем. Она не могла припомнить, когда ей было так одиноко — с тех пор как ее увезли с Корсики. Спать она легла, как всегда, при свете, но сегодня, несмотря на горящие над ее головой четыре мощные лампы плюс еще шесть направленных, локального освещения, убирающих тени, она не могла изгнать мрак, клубящийся в голове.

До того как доктор Картер ушел от возмездия, отец Изекьель всегда приглашал ее к себе, обращался с нею ласково и с уважением. Она была его любимицей. Избранной. А теперь святой отец избегал ее, оставив все контакты с нею брату Бернарду, который ее и не понимал, и не ценил. И во всем этом виноват доктор Картер. Только уничтожив его, она сможет все исправить. В этом она уверена. Только тогда она сможет снова ощутить всепоглощающую любовь святого отца, только тогда будет знать, что ее ценят, что она — любимый член семьи.

Она протянула руку к столику и нащупала нож. От прикосновения к холодной стали клинка по телу прокатилась волна страха и возбуждения, волна, заглушившая снедавшие ее заботы и обещавшая освобождение. Пальцы сжали рукоять.

Она взяла нож и подняла его над головой. Осмотрела кривое лезвие и большим пальцем другой руки провела по его заточенному острию. Чуть нажала. Из ранки на пальце выступила капелька крови. Стараясь не моргнуть, она смотрела, как капля увеличивается в размерах, пока теплая кровь не сорвалась из ранки и не попала ей в открытый глаз.

Затем твердой рукой она передвинула нож ниже, туда, где виднелись свежие, едва успевшие зажить шрамы. Не глядя вниз, она прижала кривое бритвенно острое лезвие к правому бедру и начала медленно его покачивать, пока не пришла острая боль, пока не разошлась вспоротая кожа и из раны не начала хлестать кровь.

Это случилось за день до ее пятнадцатилетия, когда Марию внезапно вызвала к себе мать Клеменца, мать-настоятельница, возглавлявшая сиротский приют близ Кальви, на Корсике. Строгая и суровая матрона не сделала и попытки скрыть свою нелюбовь к Марии, когда та, нервно спотыкаясь, вошла в ее кабинет и остановилась перед внушительных размеров письменным столом. Мать Клеменца была толстой и носила толстые очки, которые, казалось, лежали на ее круглых, толстых щеках. Очки придавали ее глазам, с нависшими над ними тяжелыми веками, неприятное, злобное выражение. Она была похожа на гигантскую жабу, напялившую на себя пышные одежды и усевшуюся за столом в ожидании мух, чтобы их сожрать. А когда эта жаба остановила на ней свой взгляд и заговорила, девочке показалось, что ее острый розовый язык вот-вот вывалится из пасти и угодит прямо в нее, в Марию.

— Как тебе известно, дитя мое, отец Анджело приехал к нам с очередной инспекцией. После обхода приюта он потребовал, чтобы одна из девочек почитала ему. Он в башне, в библиотеке. Откровенно говоря, у нас немало более достойных девочек, и я предпочла бы послать к нему другую. Однако он потребовал тебя. Смотри же, это великая честь! Ты должна произвести хорошее впечатление, так что веди себя соответственно. Если же нет, я об этом сразу узнаю — и сама знаешь, что за этим последует.

Мария кивнула. Ей было прекрасно известно, какие наказания обычно назначает эта жаба: за годы, проведенные в приюте с момента, когда ее сюда подкинули в трехдневном возрасте, она тут знала все.

Тонкие губы жабы скривились в подобии улыбки, но глаза остались ледяными.

— Ну хорошо. Беги, он уже ждет.

Поднимаясь по каменным ступеням центральной башни, которая возвышалась над зданием старого приюта, Мария недоумевала, зачем это она понадобилась отцу Анджело. Она прекрасно знала, что он — один из самых старших в ордене, но ее-то он видел всего один раз, во время своего предыдущего визита. И только потому, что во время обхода зачем-то сунул нос в прачечную, где она в это время стирала, или «выполняла свои обязанности», как называла это мать Клеменца. Так что это была чистая случайность, что он ее вообще заметил. В отличие от других девочек она всегда была чем-то занята.

Мария уже давно оставила всякую надежду понять, почему сестры так ненавидят ее, но знала твердо, что они ее ненавидят. Они всегда находили предлог, чтобы наказать ее. Она догадалась, что это как-то связано с ее внешностью. Некоторые сестры даже обзывали ее «дочь дьявола» — из-за ее глаз, конечно; и еще они заставляли ее очень коротко стричь волосы, так что сквозь них видна кожа. «Не думай, что быть красивой — значит быть особенной», — то и дело слышала она. И Мария уже перестала об этом думать и пытаться что-то понять. Все, что она знала, — это то, что сама ненавидела свою внешность и очень хотела быть обычной, незаметной. Тогда она перестанет выделяться и у нее появятся друзья.

Подходя к закрытой двери в библиотеку, Мария снова задала себе все тот же вопрос: почему отец Анджело потребовал именно ее? Ее вовсе не радовала такая честь — наоборот, внутри все сжималось от нервного напряжения. Ведь отец Анджело занимает такой важный пост в церкви, он, наверное, запросто беседует с Богом; даже жаба, то есть мать Клеменца, в его присутствии нервничает.

Остановившись у двери, она уже подняла руку, чтобы постучаться, но на секунду остановилась и спросила себя: а что будет, если она сейчас просто повернет назад? Сбежит… Ее накажут, скорее всего засадят в этот ужасный карцер. Нет уж… И она, глубоко вдохнув, три раза тихонько стукнула в дверь.

— Войдите! — раздался громкий голос.

Дрожащей рукой она нажала на металлическую ручку и отворила тяжелую дверь. Отец Анджело был в библиотеке один. Он сидел на кушетке у окна, прямо напротив двери. Стены по обе стороны от кушетки были заставлены полками с книгами в кожаных переплетах. Библиотека была маленькая и довольно уютная. Она много раз бывала здесь. Но сейчас она была один на один с мужчиной, и от этого библиотека выглядела странной и чужой.

Отец Анджело — тощий старик. Даже когда он сидит, его одежды болтаются на костлявом теле. Лицо длинное, нос бесформенный, глаза слишком близко посажены. Но самое ужасное — его кожа: вся рябая, в родимых пятнах и желтовато-бледная, как у больного. Когда он улыбается, видны его желтые зубы. Мария замерла на месте, ей отчаянно захотелось повернуться и убежать, но отец Анджело хлопнул ладонью по кушетке рядом с собой:

— Иди сюда, дитя мое. Сядь рядом. Ты ведь Мария, не так ли?

Сжав кулаки, так что ногти впились в ладони, она заставила себя подойти к нему.

— Да, отец Анджело.

Она села на кушетку, но как можно дальше от него, насколько это возможно, и даже на таком расстоянии почувствовала, как скверно пахнет у него изо рта. Вонь гнилой капусты, когда опорожняешь помойные ведра с кухни. Он протянул ей книгу. Библию. Потом встал и пошел к двери. Напряжение немного отпустило ее; но все равно в его присутствии у нее по коже бегали мурашки. И тут же опять она вся напряглась, увидев, что он задвинул засов на двери.

— Отлично! — сказал он и опять показал в улыбке свои желтые зубы. — Теперь нам никто не помешает. И я могу спокойно послушать, как ты читаешь.

Он вернулся к кушетке и опять сел рядом, но на этот раз очень близко, так что его бедро коснулось ее ноги. Она попыталась отодвинуться, но уперлась в подлокотник: дальше двигаться некуда.

— Что вы хотите, чтобы я читала? — спросила она, стараясь, чтобы голос ее не дрожал.

— Сама выбери, дитя мое. И не отодвигайся.

И он костлявой рукой похлопал себя по ляжке. Тут она заметила, какой у него прекрасный маникюр.

— Садись ко мне на колени.

Сердце у нее начинает биться так часто, что она едва дышит.

— Благодарю вас, отче, но мне удобно.

Его ладонь еще более настойчиво хлопнула по ляжке.

— Вздор! Садись сюда, я тебе говорю!

Она обернулась к нему и увидела, что его глаза прямо-таки впились в нее. Он уставился на нее как голодный волк, и она очень испугалась. Дикий зверь, а не человек. Лоб весь потный, верхняя губа тоже мокрая.