Том открыл дверь и невольно улыбнулся: освещенная солнцем комната словно приветствовала его. Желтые стены, василькового цвета занавески, множество комнатных цветов, сосновые кровати, частично отгороженные друг от друга ширмами. Все это создавало впечатление, что это не больничная палата, а просто огромная спальня. Однако вовсе не обстановка делала данное помещение столь специфическим, да и Том гордился отнюдь не ею.

Палата была необычной, потому что пациенты могли рассчитывать на койку в ней только при условии соответствия строжайшим критериям отбора: прежде всего им должно было оставаться не менее трех месяцев жизни. Они поступали сюда, когда методы химиотерапии, лучевой терапии и все остальные оказывались бессильны. Это было в буквальном смысле слова их последнее прибежище. Сюда они поступали, чтобы перепрограммировать свой генетический код.

Том задумал эту палату, чтобы исследователи из лабораторий на верхних этажах видели практическое применение результатов своей работы; при этом он ни на минуту не забывал, что медицинские исследования не имеют смысла, если не помогают спасать человеческие жизни. Многие смертельно больные пациенты умирали, но значительное число избежали летального исхода и продолжали жить. В начале 1999 года в этой самой палате имел место первый в истории зарегистрированный случай излечения фиброза мочевого пузыря с помощью генетических методов. Год спустя то же самое произошло с пациентом, страдавшим наследственной хронической хореей. Только в этом скромном помещении за последние девять лет были спасены более пятидесяти больных. Бессчетное количество подобных случаев было зарегистрировано в других странах мира — как результат того, что было испытано и проверено здесь.

В настоящий момент в палате было занято лишь шесть мест. Пятеро пациентов спали, но Том не удивился, увидев, что Хэнк Полански уже сидит на постели и разговаривает с медсестрой Бет Лоуренс. Сегодня был большой день для этого двадцатитрехлетнего фермера из Северной Каролины. Федеральное управление наконец утвердило их новый способ лечения, и нынче утром Хэнк Полански должен был получить инъекцию ретровируса ВИЧ, который вызывает СПИД.

Пациентов по большей части вели другие врачи — просто потому, что он был вечно занят в лаборатории, однако Том не мог не считать себя ответственным за всех и каждого.

Сестра Лоуренс, высокая, подтянутая, строгая, но с удивительно открытой улыбкой, готовила капельницу для Хэнка. Подняв глаза, она тепло посмотрела на Тома:

— Доброе утро, доктор Картер!

— Доброе утро, Бет. Доброе утро, Хэнк. Как ты себя сегодня чувствуешь?

Хэнк повернул к нему свое бледное лицо и храбро улыбнулся:

— Я еще тут, док.

Когда он говорил, его тяжелая одышка становилась еще слышнее.

— К лечению готов?

Хэнк нервно кивнул. Он добровольно согласился на экспериментальный курс генной терапии, но Том знал, что выбора у него нет. У Хэнка был рак легких, и без радикального лечения он умрет. Курс лечения предполагал введение генов в раковые клетки организма — таких генов, которые заставят иммунную систему убить опухоль. Раковая опухоль — это скопление клеток, восставших против четких генетических приказов, клеток, которые начали бесконтрольно разрастаться. Чтобы подавить этот мятеж, нужно было уничтожить практически все клетки опухоли. Для этого требовалось средство, позволяющее ввести гены-убийцы в мятежные клетки, не повреждая при этом здоровых. Вот здесь и вступали в дело ретровирусы ВИЧ.

Ретровирус может внедриться в клетку организма и ввести свои собственные генетические инструкции в здоровую ДНК этой клетки. Подобно крылатым ракетам, ретровирусы можно перепрограммировать в лаборатории, отключить их вредоносный код и ввести в них доброкачественные гены. Нейтрализовав гены в ВИЧ-ретровирусе, которые обычно атакуют иммунную систему человека, и введя вместо них специальные гены, имеющие терапевтический эффект, убийцу, вызывающего СПИД, можно приручить и обучить лечению рака легких. Том и его команда уже доказали, что могут делать эти ретровирусы безвредными. В них успешно вводили гены, способные выявлять и поражать раковые клетки в легких. Оставалось лишь проверить воздействие этих генетически переделанных ретровирусов на человека.

— Можете еще раз рассказать, насколько это рискованно? — спросил Хэнк, стараясь не выказать своего страха.

Том положил руку ему на плечо. Как обычно в подобных случаях, он был очень осторожен, не допуская полной откровенности.

— Один из рисков состоит в том, что ретровирус начнет работать самостоятельно и вторгнется в здоровую клетку, а затем введет свои гены не в ту часть твоего генетического кода.

— И что тогда?

— Тогда он вызовет рак и в здоровых клетках. Но шансов, что это произойдет, очень, очень мало.

— Я могу заразиться СПИДом?

— Нет, мы уже не раз проверяли носитель ретровируса — мы называем его вектор — на протяжении последних трех лет и убедились, что он безвреден. Поэтому ФДА и разрешило его применение. Говоря откровенно, Хэнк, единственный риск заключается в том, что все это не сработает.

Он почувствовал, как худое плечо больного вздрогнуло у него под рукой.

— Стало быть, терять мне все равно нечего?

Том секунду молчал, глядя Хэнку в глаза. Он вспомнил, как этот парень впервые появился здесь три недели назад — некогда здоровый и мощный, привыкший к работе на воздухе, а ныне столь ослабевший, что едва мог ходить. «Не умею я болеть, — сказал он тогда. — Так что или прикончите меня, или уж вылечите. Только освободите от этой дряни». Он был готов попробовать все, что угодно, если это обещало ему избавиться от больничной койки и от самой больницы.

— Я буду с тобой совершенно откровенен, Хэнк, — сказал Том. — Шансы, что этот метод лечения не сработает, достаточно высоки — может быть, около восьмидесяти пяти процентов. Однако вероятность того, что он ухудшит твое состояние, минимальная. А вот шанс на твое выздоровление без лечения равен нулю. Так что у тебя есть выбор. Либо ты не предпринимаешь никаких мер, дав болезни возможность развиваться своим путем, либо начинаешь лечиться, имея пятнадцать шансов из ста на то, что выздоровеешь.

Хэнк нахмурился, словно раздумывая, откашлялся и переспросил:

— Пятнадцать процентов?

— В лучшем случае, — ответил Том с непроницаемым выражением лица.

Хэнк улыбнулся — широкая улыбка осветила все его ссохшееся от худобы лицо, отчего он сразу стал выглядеть почти здоровым.

— У меня бывали шансы и похуже.

Том ответил ему такой же улыбкой:

— У меня тоже. Мне попадались пациенты с гораздо более ничтожными шансами на выздоровление, но они ушли отсюда на своих ногах. Так что пока у нас нет причин сдаваться.

Потребуется много недель, месяцев, даже лет, пока результаты станут окончательными. Но Тому было наплевать, сколько времени это займет, лишь бы удержать жадные руки смерти подальше от этого молодого парня чуть дольше. Он повернулся к сестре, которая укрепляла баллон капельницы на штативе. В баллоне находилась первая порция красной ретровирусной сыворотки, изготовленной в лаборатории наверху методом клонирования.

— Так, Бет, нам надо дождаться, когда приедет мать Хэнка. Она сказала, что будет к семи. Потом, пожалуйста, приведите сюда кого-нибудь из врачей НИЗа — пусть видят, что мы делаем. Думаю, лучше доктора Карла Ламберта. Как только он придет, сообщите мне, и мы начнем. О’кей?

Бет кивнула. По выражению ее глаз Том понял, насколько она взволнована. Сам он был спокоен. Они сумеют вылечить Хэнка. Сейчас он желал только одного — быть столь же уверенным в отношении бесконечно более сложного случая. Случая Холли. Боб и Нора сообщили, что к девяти будут готовы проверить воздействие ретровируса, который они вырастили, на глиобластому. Он взглянул на часы: осталось всего два часа.

В другой части первого этажа Джасмин Уошингтон первые полчаса своего рабочего дня посвятила проверке состояния всего своего хозяйства. Скоро появятся первые, самые активные из ее сотрудников, а она любила побыть некоторое время наедине со своими аппаратами.