— Ася! — его жесткие пальцы стальным захватом смыкаются на моём запястье, рывком разворачивая к себе.

Прежде чем мозг успевает обработать команду, срабатывают рефлексы. Бью с разворота, вкладывая в удар всю свою обиду и боль. Костяшки с хрустом впечатываются в его скулу. Боль прошивает руку до самого плеча — кажется, вывих или перелом, но мне сейчас плевать.

— Скотина! — этот крик вырывается из самой глубины лёгких, перекрывая шум ливня и проезжающих мимо машин.

Пытаюсь вырваться, дергаюсь всем телом, но он не отпускает. Наоборот, притягивает ещё ближе, вжимая в себя, заключая в непробиваемый капкан своих объятий. Я не сдаюсь: осыпаю его грудь и лицо градом беспорядочных ударов. Бью вслепую, выплескивая всю скопившуюся ярость в этот безумный бой.

— Прекрати! Бляха! — он рывком вскидывает меня вверх, как тряпичную куклу. Ноги отрываются от земли, и это мгновенно выбивает из меня весь запал.

Мозг, побултыхавшись в вязком забвении, рывком возвращается в реальность. В ту самую, где я — капитан полиции Анастасия Зайкина, а этот… наглый, жуткий тип. Мерзавец! Подонок и кретин!

— Отпусти меня! — с силой толкаю его в грудь, и он, на удивление, подчиняется. Разжимает пальцы.

Дыхание сбоит, кислорода в легких катастрофически не хватает. Тело бьёт крупная дрожь. Каждая капля, летящая с неба, кажется свинцовой и больно впивается кожу. В груди всё выжжено, слезы текут по щекам, и сейчас я впервые искренне радуюсь этому ливню. За его стеной не видно моего постыдного, бабского сбоя.

— Это ничего не значит! — рычит он сквозь зубы, делая шаг ко мне.

Его ледяные глаза впиваются в меня, как пули. Больно. Прошивают навылет, лишая последних иллюзий.

— Ты… ты просто кретин! — мой голос срывается, захлёбываясь в яростном стуке дождя об асфальт.

Макс фыркает, слизывая капли с губ, и снова впивается в меня своим невыносимым взглядом.

— А хули ты хотела? — его вопрос летит в лицо как пощёчина. — Я тебе не влюбленный соплежуй с букетиком ромашек! Я мужик, Ася. И физиология у меня работает бесперебойно — мне нужно трахаться каждый грёбаный день. Я не цепной пес, чтобы пускать слюни и смирно ждать, пока ты расчехлишься и выпишешь мне официальный допуск на секс!

Вот же козел... Настоящее животное без зачатков совести!

Вцепляюсь ногтями в собственные плечи. Меня трясёт так, что унять эту дрожь не получается ни уговорами, ни болью от ногтей, вонзающихся сквозь кофту прямо в кожу.

— Иди трахайся дальше, Раевский! — слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. — Тебе, кроме продажных шлюх, в этой жизни ничего не светит!

Лис в секунду встаёт на дыбы. Его ледяные глаза вспыхивают в темноте улицы зловещим, первобытным огнем. Это выглядит настолько угрожающе и страшно, что я забываю, как дышать.

— А сама-то, бляха?! — рычит он, наступая. — Святоша, ебать! В киношку со своим смертником пошла!

Его гнев затапливает меня, передаётся воздушно-капельным путём, вытесняя остатки разума. В голове пульсирует дикое, тёмное желание сделать ему так же больно. Чтобы он тоже почувствовал, как это — когда тебя выскребают изнутри.

— И пойду ещё! И буду трахаться с ним по желанию, а не за деньги! — выплевываю я, и это становится последней каплей.

Рывок — и его пальцы железным обручем смыкаются на моей шее. Воздух врывается в лёгкие с сиплым, жалким свистом. Я замираю, вглядываясь в эти озверевшие глаза, в лицо, на глазах теряющее всякое сходство с человеческим. Челюсть деформируется, обнажая хищные клыки, жилы на шее вздуваются и пульсируют, как тугие канаты. Его дыхание — тяжёлый коктейль из ярости и коньяка — опаляет мою кожу:

— Ты будешь трахаться только со мной! Ты… только моя, А-ся! Моя! — это уже не голос. Это утробный, вибрирующий рык, от которого внутренности завязываются узлом.

Наконец-то уроки самообороны всплывают в мозгу спасительной вспышкой. От души прикладываюсь ребром ладони в его кадык. Лис хрипит, теряя концентрацию. Не даю ему опомниться — рывок, и я с силой вбиваю свой лоб в его переносицу. Следом — колено в пах. Хватка его стальных пальцев, наконец, разжимается, и я уматываю оттуда со скоростью света.

Бегу, не видя ничего вокруг, кроме размытых огней. В ушах чеканит пульс, в горле застряли солёные слёзы. Торможу только у своего подъезда. Силы кончаются мгновенно — я валюсь на мокрую траву, сворачиваясь в позе эмбриона. Внутри всё рвётся, саднит, каждое слово Макса жжёт каленым железом. Тело ломит от каждого вдоха.

Сейчас я хочу просто сдохнуть. Но завтра… завтра станет легче. Я выжгу эти идиотские чувства из души калёным железом. Чтобы жить дальше. Чтобы бороться. Чтобы найти то единственное, за что этот мерзавец сядет. И сядет он надолго. Я клянусь!

— Лис —

Догадаться, в каком виде я ввалился на базу на следующее утро, было несложно. Физиономия припухла, нос раздуло после тесного знакомства с её лбом. Бодается она, сука, будь здоров! Мелкая, в чём только душа держится, а силы столько — наши солдафоны обзавидуются.

Единственное, что грело душу — волчья кровь. Регенерация сделает своё дело, и скоро от этих позорных побоев и следа не останется. Но Якут, конечно, мою «красоту» заценил первым. Ржал, падла, на весь ангар.

— Лис, ты чё, с дверью целовался? Иди подорожник к морде приложи, Ромео хренов! — зашёлся он в экстазе.

Олень северный! Опять завёл свою пластинку про капитаншу. И ладно бы его волновало, сколько она на нас накопала, так нет же — этот урод выспрашивает, какие у меня на неё планы!

Планы… бляха. План у меня один: чтобы эта коза невыносимая исчезла из моей жизни навсегда! Мелкая выскочка, возомнившая себя великим сыщиком. А ещё — той самой «единственной», ради которой я, Лис, должен перепрошить свои врождённые настройки по траху. Заебала, недотрога! Возомнила о себе невесть что. Кто она такая, чтобы я ради неё менял свои привычки? Видите ли, не понравилось ей, что я шлюху на член ртом насадил! А что мне, молиться на её фото, пока она соизволит ноги раздвинуть? Почему я должен ломать свою «прошивку» и поститься месяцами, пока она строит из себя недотрогу? Я ей что — мальчик на побегушках?! Если мне нужна разрядка — я её беру, и точка. А её обидки — это её проблемы.

Да пошла она на хер!

Так Якуту в лоб и выдал. Чтобы даже не думал, будто я на этой тёлке завис. Естественно, я орал, что она мне даром не впёрлась. Естественно, Якут ржал до икоты. И, естественно, в эту херню не поверил никто — ни он, ни я сам.

Вот так и живу последнюю неделю — строю из себя непоколебимого, мать его, самца. Торчу на базе сутками. Спарринги по восемнадцать часов до кровавого пота, а потом — в шкуру и круги по лесу наяривать, пока лапы не отнимутся. Только это и держит на плаву.

Но с моим волком творится какая-то дичь. Сбой в системе, хер знает. Оборот в обе стороны стал пиздецки болезненным, как в самый первый раз. Чувствую, как скелет переламывает, как мышцы перекручиваются в узлы, как шерсть продирает кожу изнутри. А главное — я начал чувствоватьего. Раньше мухи были отдельно, котлеты отдельно. А теперь мы как сиамские, сука, близнецы. И это бесит. Раньше сожрешь животину в лесу — и забыл, а сейчас…