Пальцы лихорадочно дырявят экран, ищу номер Якута. Может, во мне что сломалось, а? А у этого пса гипноз работает, как швейцарские часы. Он точно сможет.

Набираю. Прижимаю трубку к уху. Сжимаю переносицу пальцами до боли. Отворачиваюсь от девчонки, чтобы хоть на секунду собраться. И это была роковая ошибка, потому что эта бестия тут же выскальзывает из кабинета, бросая на прощание жизнерадостное «Пока-пока!».

Блядь!

Пулей срываюсь с места, а она уже несётся по коридору со скоростью зайца под амфетамином. Твою мать!

Прямо перед дверью застыл, как монумент, сержант. Уставился на меня, словно на ожившего Терминатора. Хватаю его за грудки и вкладываю в голос всё своё гипнотическое отчаяние:

— Сорок приседаний! Быстро!

Он тут же начинает. Приседает, не отрывая от меня круглых глаз, полных ужаса, недоумения и внутреннего апокалипсиса.

Вот же! Работает! Какого чёрта?!

Хватаю себя за бока, заставляя замереть на месте. Смотрю в коридор, куда умчалась копша, и просто ахуеваю. А рядом сержант пыхтит, краснеет, потеет, но приказ выполняет. Ему полезно, бляха!

Вот и мне бы сейчас не стоять столбом от эпического облома, а что-то делать!

— Ася —

Что это было? Глазная болезнь? Или какое-то безумие? Та блондинка в аэропорту предупреждала, что он дикий, но я даже не предполагала чтоб настолько!

У него же и вправду зрачки испарились? Раз — и глаза этого громилы превратились в два бездонных провала. Может, у меня адреналиновый шок? Или психоз на почве перегруза? А может, мой измотанный мозг просто выкрутил воображение на максимум, как старый телевизор с помехами?

Да, точно! Это банальная усталость! У людей зрачки не сбегают с места службы. Во всяком случае, у нормальных.… А если он мутант?!

От этих мыслей хочется дико хохотать — не от радости, а истерично, надсадно. Я прижимаю ладонь к губам, сдерживая этот порыв. Они горят, пульсируют, до сих пор помнят тот его «поцелуй», назвать который поцелуем — язык сломать. Скорее, это было медленное, методичное поедание!

Фу! Омерзение! Хочется вымыть рот с хозяйственным мылом, до скрипа! Но всё, что я могу здесь и сейчас — набрать в рот ледяной воды, прополоскать и вытереть губы в четвёртый раз, пока кожа не онемеет!

Идиот. Наглый, непробиваемый идиот! Не человек — существо без кожи и стыда! Его беспардонность, умение ломать границы одним взглядом, вызывают в голове когнитивный диссонанс размером с Марианскую впадину! Разве так ведут себя задержанные? Нет! Они или оправдываются, или трясутся! А этот… глумливо доминирует!

Манипулятор. С юмором, граничащим с интеллектуальным мародёрством. Порочный и опасный, как неучтённая боеголовка, как стихийное бедствие в форме человека! У которого границ — ноль, а харизмы — плюс сто!

Почти насильно выталкиваю из головы мысли об этом типе. Хочется вдохнуть дихлофоса — может, хоть так воспоминания отравятся к чёртовой матери!

Выхожу из уборной. Топаю в кабинет разбитая, на грани нервного срыва и обморока, но не успеваю дойти, как голос Зотова гремит с другого конца коридора:

— Капитан Зайкина! Ко мне, живо!

Чёрт побери! Этот день явно поставил цель раздавить меня в лепёшку!

Иду к кабинету полковника, судорожно вспоминая хоть один приём от местного психолога. Дыхание «по квадрату», кажется. Дышу, как загнанный заяц, который плетётся на растерзание к медведю.

Перед дверью серьёзно думаю: а не перекреститься ли? Ну, так, на всякий пожарный. Но не успеваю — дверь распахивается, и оттуда вылетает Каменев, злой как чёрт, которого не пустили на шабаш. Его колючий взгляд впивается мне прямо в лицо.

— А-а, — тянет он. — Вот и вы, капитан.

Он строит такую гримасу, что мой только что обретённый дзен летит к чертям, а мысли об увольнении снова проносятся в голове, как единственный спасательный круг.

— Вы с рапортом? Или ещё поборитесь? — словно читая мысли, спрашивает этот кретин в погонах.

И я бы не язвила, честно! Я всегда — образец сдержанности, но сегодня мой уставной фундамент дал трещину.

— А вы на успокоительных? Или сейчас взорвётесь?

Подполковник багровеет за полсекунды, словно давно кипящий чайник. Напряжение между нами нарастает, искрит, как оголённый провод. Чувствую, будто его ноздри пытаются всосать весь кислород из коридора, чтобы я задохнулась. От него веет не просто злобой — настоящим, неприкрытым безумием!

— Я добьюсь комиссии по вашему делу, — цедит он сквозь зубы, лицо раздувается, как у воздушного шара. — Служба собственной безопасности уже наготове!

Что ж, свежей новостью не пахнет. Зотов твердит, что эти псы давно держат меня в поле зрения.

Отвечаю ровно, почти безразлично:

— Вся в предвкушении!

Стадия «закипания» достигает пика, и Каменев взрывается:

— Стерва!

Отвечать — себе дороже. Мило улыбаюсь. Ну, как мило — со всей накопленной за день злостью.

Не выдержав, он срывается с места и, надувшись, как гремучий шар, похожий на мину «ёж», топает прочь, заставляя коллег жаться к стенам.

«Минус один противный дядька — уже достижение!» — мысленно утешаю себя, хоть и знаю: самое страшное впереди.

Собираться с силами бесполезно — их нет. Тело требует немедленного горизонтального положения, сердце колотится, словно просится на выход. В висках стучит, в такт этому стуку я барабаню по двери кабинета Зотова.

— Вызывали? — мой голос звучит хрипло и глухо, отражаясь от деревянных панелей на стенах.

Зотов кивает. Молчаливый, хмурый, напряжённый. Выглядит как обычно, но в глазах — мрачная отстранённость. Ясно: дело — дрянь.

— Садись, — бросает он привычно-повелительно.

Плетусь к стулу, мысленно уже попрощавшись с погонами. Предчувствие — хуже некуда. А ведь я должна была справиться с тем громилой! Что-то раскопать! Но облажалась — громко, ярко, эффектно.

— Ну что ж, — начинает полковник, как только я валюсь в кресло. — Перейдём к сути.

Киваю. Дёргать и без того расшатанные нервы сегодня не стоит.

— Каменев всерьёз за тебя взялся, — в голосе Зотова — сталь и усталость.

— Уже есть приказ?

— Нет, но это вопрос времени.

Каменев — тот ещё подонок, но дело доводит до конца. Двоих наших он уже вытурил со службы за последний год.