Когда дети уходят, Риан просит Селесту задержаться за чаем. Я собираюсь подняться к себе, но она обращается ко мне первой: слышала, что Мира стала писать мне записки. Голос у неё мягкий, однако я вспоминаю, как Лисса боялась, что я потребую от девочки объяснений. Возможно, Селеста хочет убедиться, что этого не случится. Я остаюсь в комнате и объясняю, что записки передавала Эдна и ребёнок мог не отвечать.

— Мира вчера впервые позволила ей сидеть у двери, — говорит Риан. Он не смотрит на меня, пока произносит это: словно проверяет, можно ли вообще рассказать о перемене вслух, не отняв её у дочери. — У меня всё ещё есть причины не допускать их близости без взрослых.

— Конечно, — отвечает Селеста без поспешности. — После того, что было, дети должны знать, где вы находитесь. И вам обоим полезно пожить отдельно, пока Элара поправляется. Может быть, дальше тоже лучше оставить комнаты в разных крыльях. Они слишком чутко прислушиваются к каждому шагу ночью.

Её предложение разумно. Именно этого я просила у Риана после пробуждения. Но слышать собственное удаление из жизни дома в спокойном разговоре при чайнике почему-то тяжело. Я замечаю у неё на рукаве пятно от Илановой груши и заставляю себя ответить прежде, чем обида сделает голос резким.

— Я останусь в другом крыле, пока детям так спокойнее. Только не объясняйте им, будто я ухожу из-за них, — говорю я. — Я могу соблюсти расстояние сама. Им не нужно снова принимать взрослое решение за меня.

Селеста чуть приподнимает брови. Риан смотрит на меня внимательнее. Я рассказываю, как Мира считает себя виноватой за его второй брак. Он уже говорил с дочерью вчера и выяснил, что она до сих пор помнит своё «пусть она приходит ещё» как разрешение на свадьбу. Тогда Селеста вспоминает день после смерти сестры, когда Риан дал детям обещание. Она пересказывает его почти дословно: он больше не приведёт к ним женщину, рядом с которой им плохо, и не потребует называть новую жену матерью.

— Я обещал защитить их, — уточняет Риан. — Жениться решил сам. Об этом Мира услышала от меня вчера. Ей потребуется время, чтобы поверить.

Селеста кивает, но смотрит в чашку. Я не могу знать, что она думает. Может быть, ей больно вспоминать сестру; может быть, она сравнивает того испуганного отца с мужчиной, который сейчас опять не знает, как разговаривать с дочерью. Мне приходит на ум вопрос о медальонах: если мать оставила вещи, младшая сестра может знать, когда дети начали их носить. Я уже открываю рот, но Илан возвращается в гостиную с игрушкой и первым делом зовёт тётю. При нём не хочу превращать украшение матери в предмет подозрений, основанных на оборванной строке.

Вечером Селеста уходит к детям читать. Проходя мимо моей двери, Мира задерживается и смотрит на рисунок, который я разложила на столе, чтобы не смять. Илан выглядывает из-за её плеча. Он явно узнаёт собственную работу и сразу хмурится: может решить, что я обижена отсутствием себя рядом с семьёй.

— Он принёс его мне, — говорю я Мире, держась на расстоянии. — Я положила лист под книгу, чтобы уголки не загнулись. Если захочет забрать, отдам.

Мира переводит взгляд на брата. Илан ничего не отвечает, но не тянется к бумаге. Селеста зовёт их из детской и оба уходят; перед дверью мальчик оглядывается ещё раз. Я остаюсь с его рисунком, где меня нет, и впервые за эти дни понимаю, что для него принести пустое место оказалось не менее трудно, чем для Миры задать вопрос. Завтра я могла бы написать им ещё одну записку. Мне уже недостаточно знать, что они прочитают слова правильно: нужно выяснить, почему мой голос делает с ними совсем другое.

Глава 8 Одно предложение два раза

Я возвращаю рисунок под книгу и иду к детской с чистыми листами, но останавливаюсь прежде, чем постучать. Мира не звала меня сегодня. Я прошу Эдну передать ей один вопрос письменно: согласится ли она на короткий разговор с открытой дверью, если Риан и няня будут знать, где мы сидим. Ответ приходит после завтрака. «Поговорим в маленькой гостиной. Селеста будет рядом с Иланом». Девочка сама решила, кого оставить с братом, а кого не приглашать к разговору.

Маленькая гостиная выходит в сад. Окно открыто, снаружи садовник сгребает с дорожки вчерашние листья. На столе лежат бумага и два карандаша; Эдна оставила их там и уселась у двери. Я выбираю кресло дальше от Миры. Девочка кладёт перед собой медальон поверх воротника, чтобы цепочка не мешала наклониться к листу. Бинт на её ладони уже снят; тонкая царапина почти затянулась.

— Вы вчера сказали, что хотите узнать, что я слышу, — начинает Мира. Ей явно тяжело допустить, что от разговора опять не останется доказательств. — Запишите сначала своё предложение. Я прочту. Потом скажите то же самое. Не меняйте ни слова.

Я соглашаюсь и пишу: «Если ты попросишь, я уйду». Она внимательно читает, подвигает лист ко мне и просит произнести. За дверью слышно, как Эдна переставляет стул, стараясь не отвлекать нас. Я говорю точно так, как написала. Мира берёт второй карандаш, быстро выводит фразу, но накрывает лист ладонью. Ей нужно ещё раз убедиться, что я не изменю слова, пока она показывает доказательство.

— Прочтите сами, — наконец говорит она. На листе выведено: «Попробуй меня выгнать — пожалеешь». Я смотрю то на одну фразу, то на другую. Разница больше, чем могла бы сделать испуганная память. В написанном я предлагаю ей власть над дверью. В услышанном грожу наказать за попытку ею воспользоваться.

— Давай повторим, — прошу я. Она отодвигает оба листа и смотрит на меня с подозрением: за последние месяцы её уже много раз заставляли повторять неприятные слова. Я добавляю: — Если не хочешь, остановимся. Мне нужно проверить, могу ли я сохранить эти два листа для Риана.

Мира соглашается при условии, что новый лист возьмёт Эдна. Няня подходит, сама пишет предложенную мной фразу, показывает девочке и остаётся с бумагой у окна. Я произношу её вслух. Мира снова пишет угрозу почти теми же словами. Теперь она двигает лист ко мне раньше, чем я успеваю попросить. По её лицу видно не торжество, а испуг от собственной правоты: если я действительно произнесла то, что написано на первом листе, ей придётся пересмотреть каждый наш разговор.

Я пробую обычную фразу про обед. «Обед на столе», — пишет Эдна, и я читаю вслух. Мира кивает: услышала то же самое. Эдна принесла вчера корзину яблок, поэтому я выбираю ещё одно бытовое сообщение о ней; результат снова совпадает. После этого Мира уже сама предлагает слова, которых раньше боялась. Ей нужна не одна удача, а ясная граница между тем, что можно услышать, и тем, что превращается в угрозу.

«Я не сержусь». Я произношу, и она записывает: «Можешь пока думать, что я спокойна». Мира морщится, потому что смысл зловещий, даже если нет прямой угрозы. «Не бойся» становится «Ещё рано бояться». На словах «Я тебя не обижу» девочка долго не берётся за карандаш. Эдна спрашивает, не пора ли закончить. Я тоже готова остановиться: после вчерашнего разговора она уже отважилась на большее, чем должна была ради моего любопытства.

— Я хочу дописать, — возражает Мира няне. Ей нужно удержать карандаш другой рукой: раненая ладонь устала. Я не подхожу помочь. Она выводит коротко, с нажимом: «Всё равно не спасёшься». Потом перечитывает обе строки и отстраняет лист, как неприятный запах.

— Мы можем убрать его, — говорю я и тут же замечаю, как девочка вздрагивает. Только что её попросили сохранить свидетельство, а теперь мой утешающий голос опять прозвучал иначе. Я беру собственный лист, пишу на нём: «Уберём листы только если ты решишь. Риан увидит их с твоего согласия». Мира читает дважды. Потом кладёт написанное к остальным; это её способ ответить, что пока уничтожать ничего нельзя.

За дверью Илан смеётся голосу Селесты. Она, должно быть, рассказывает ему историю, пока мы здесь выясняем, что происходило с Мирой все эти месяцы. Я понимаю, почему девочка не пригласила брата: он ещё слишком мал, чтобы спокойно отделить написанную фразу от сказанной и пережить итог. Мира спрашивает Эдну, слышала ли та угрозы. Няня признаётся, что во всех опытах слышала ровно то, что было написано, как и прежде. Она прижимает ладонь к спинке стула; никогда не думала, что её собственный слух однажды станет частью того, из-за чего ребёнку не верили.