Я прошу разрешения задать вопрос о ремонте. Селеста смотрит на меня поверх броши, которую всё ещё придерживает ладонью. Она говорит, что знает мастерскую и дату по своей записной книге, но сейчас не назовёт их по памяти. Её откровенность мешает удобному подозрению: настоящая вещь, настоящее письмо, обычный ремонт. И в то же время в детской перед нами лежат две записи одной и той же фразы, и в одной моя просьба звучит для Миры угрозой.

— Возьмите и запись о ремонте, — прошу я. Мне не нравится, как Мира следит за нашей ссорой из-за своей вещи. — Нам нужно узнать, где она была, а не объявить виновного.

— Где была? — Селеста смотрит на Эдну, потом на детей. — Я сама привезла их сюда. Вы хотите, чтобы они слушали ваш допрос?

Мира отодвигает стул. Я прошу перенести вопросы из детской: дети уже весь день доказывают взрослым собственные ощущения. Илан вдруг вкладывает мне в руку оторванное ухо нарисованной лошади и спрашивает, можно ли приклеить его. Я отдаю кусочек Эдне. Она обещает помочь, и разговор наконец прерывается.

Выходим втроём в коридор. Риан относит шкатулку в кабинет и запирает в письменном столе при мне и Селесте. Он не оставляет её ни с кем из нас. Пока ключ поворачивается в замке, Селеста напоминает, как долго хранила вещи после смерти сестры. Ни одно из её слов не противоречит тому, что мы знаем. Риан предлагает завтра пригласить лекаря на повторную проверку; в ней будут участвовать только если оба ребёнка согласятся. Селеста говорит, что хочет быть рядом, и он соглашается.

— Мы повторим опыт при тебе, — объясняет он. — Сегодня дети сами показали, что слышат и чувствуют. Ты должна увидеть это, прежде чем говорить, будто им показалось.

— Я этого не говорила. — Селеста проводит пальцем по пустому месту на запястье, где прежде часто поправляла манжету. — И я не позволю, чтобы слова ребёнка превратили в приговор его матери или моей сестре.

Я выпрямляюсь, хотя разговор сейчас о той женщине, чьё лицо ношу. «Матери» — значит первой жене Риана. В вопросе Илана уже прозвучала опасная мысль, а Селеста вынесла её из детской сюда. Я прошу говорить точнее. Никто не предъявлял покойной обвинения. Мы не знаем, что было внутри украшений в день подарка; не знаем даже, были ли они изменены до или после передачи. Селеста при этих словах смотрит не на меня, а на Риана: согласен ли он со мной? Он открывает ящик, проверяет замок и говорит, что никакого решения о виновнике сегодня не примет.

В детской мы застаём Миру на полу рядом с Эдной. Они прижимают оторванное ухо лошади под книгой. Илан стоит на коленях возле них, но, увидев отца, немедленно спрашивает о шкатулке. Риан рассказывает про запертый ящик и обещает показать ключ, если мальчик захочет. Не обещает вернуть украшение к определённому дню. Мира слушает, потом спрашивает, зачем тётя уехала. Выясняется, что Селеста уже успела попрощаться с детьми, сказала о письме и о возвращении утром. Илан ожидал, что она останется ночевать. Я вижу, как он прячет разочарование за заботой о лошади, и предлагаю оставить книгу до утра, чтобы клей схватился. Он разрешает, но просит не забирать рисунок в мой кабинет.

К вечеру Селеста возвращается с футляром для письма и записью о ремонте. Мы читаем их в кабинете, не заставляя детей ждать неизвестно чего. Письмо сестры адресовано Селесте: когда дети подрастут, отдать им два медальона с её портретом и рассказать, что она носила их до замужества. Риан узнаёт почерк и старую домашнюю фразу в подписи; в его бумагах находится полученная много лет назад копия с теми же строками. Я сверяю дату письма с датой смерти: оно написано прежде, чем мать заболела. Ни на одной странице нет распоряжения держать украшения на детях постоянно. Квитанция подтверждает ремонт обеих цепочек незадолго до подарка. Селеста не прячет ни бумаги, ни имени мастера.

— Вы думали, я принесла чужие вещи? — спрашивает она, когда Риан возвращает письмо в футляр. Он отвечает, что сомневался не в любви её сестры к детям, а в том, что мы знаем всё о медальонах. Я предлагаю сделать копии для Миры и Илана: письмо относится к ним, даже если украшения придётся пока хранить отдельно. Селеста впервые за вечер поддерживает меня и обещает сама прочитать его детям. Риан просит не превращать чтение в разговор о виновных. Она смотрит на него долго, но обещает.

Мира приходит к двери кабинета с листом своих записей. Узнав, что письмо настоящее, она не просит вернуть медальон. Завтра, говорит девочка, тётя должна увидеть то, что слышали они с Иланом. Писать услышанное Мира хочет сама; никто не должен подсказывать или заглядывать через плечо. Риан обещает, что без её согласия испытания не будет. Я обещаю произнести только написанное заранее предложение. Она складывает свой лист и идёт спать, так и не войдя в кабинет.

На следующее утро в детской стоят чистые листы. Лекарь приехал наблюдать, Риан принёс шкатулку; Селеста по просьбе детей уезжала ночевать домой и теперь возвращается к условленному часу. Илан слышит её шаги и вскакивает. Она раскрывает руки, как делала всегда, и он после короткого колебания подходит к ней. Мира остаётся возле отцовского стула и впервые не бежит к тёте навстречу.

Глава 16 Что мы слышали все это время

Селеста замечает, что Мира осталась у стула. Её раскрытые руки опускаются после того, как Илан обнимает её за пояс. Девочка смотрит не на тётю, а на письмо в футляре, которое Риан положил подальше от шкатулки. Ночью ей прочитали мамины слова, но сегодня придётся надеть вещь, которой мама просила её дорожить. Я пододвигаю Мире чистый лист. Она оставляет его перед собой.

Риан объясняет порядок: он пишет фразу, Мира надевает украшение ненадолго, слушает меня и записывает услышанное. Никто не трогает её без просьбы. Селеста возражает, что недавнего страха уже достаточно. Мира отвечает: тётя слышала объяснения, но не видела разницу. Селеста садится у окна, откуда видны отец и его лист, но не запись племянницы.

Лекарь не открывает шкатулку. Риан сам достаёт Мирин медальон, сохранив обёртку, и кладёт перед дочерью. С первого взгляда он ничем не отличается от знакомого подарка; я узнаю новое звено Эдны возле застёжки. Мира медлит, потом просит няню помочь. Эдна застёгивает цепочку лишь после её кивка. Девочка разглаживает на коленях край платья и смотрит на отца. Он поворачивает лист ко мне и Селесте. Написано: «Я не сержусь. Если тебе страшно, ты можешь уйти».

В тот утренний час без медальона прежняя Элара сказала первые три слова и была услышана. Я жду, пока Мира прочтёт запись сама, и произношу всё предложение, как если бы она просто стояла у двери моей комнаты и колебалась войти. Не добавляю ласкового имени и не меняю голос ради проверки. Мира шевелит карандашом, но не пишет сразу. Я вижу, как она отодвигает лист от себя, возвращает и выводит несколько слов. Риан не требует показать их раньше, чем она закончит.

— Можно? — спрашивает девочка, обращаясь ко мне. Она накрывает написанное ладонью. — Скажите теперь, что вы слышали сами.

Я повторяю записанную отцом фразу, не заглядывая в её лист. Мира сдвигает руку. На бумаге осталось: «Попробуй уйти — пожалеешь». Илан вслух читает только первое слово и просит сестру договорить; она не хочет снова произносить угрозу. Я замечаю, что Селеста напряглась при слове «пожалеешь», и говорю мальчику, что могу показать ему исходный лист. Он идёт к отцу. Пусть он увидит разницу написанного.

Мира расстёгивает цепочку не сразу. Застёжка цепляет прядь, Эдна придерживает волосы, и я отворачиваюсь от чужих пальцев у детской шеи, вспомнив последнюю ссору с прежней Эларой. Девочка кладёт медальон на салфетку, не отсылая его от себя. Риан оставляет тот же лист перед нами. Я повторяю предложение. Мира негромко говорит вслед за мной: «Я не сержусь. Если тебе страшно, ты можешь уйти». Для записи ей хватает места под записанной прежде угрозой; она сама соединяет одинаковые слова на двух листах линией и протягивает их тёте.