На последней странице почерк снова становится торопливым, словно хозяйка села за стол сразу после ссоры. Чернила размазаны у края. Я придвигаю лампу и читаю единственную законченную часть строки: «Сегодня утром Мира была без медальона и впервые…» Дальше перо царапнуло бумагу и остановилось. У меня перед глазами снова серебристая цепочка на девичьей шее; не знаю пока, почему Элара сочла её отсутствие достаточно важным для записи. Я переворачиваю страницу, надеясь на продолжение, и вижу чистый лист. В коридоре тихо скрипит половица. Кто-то останавливается за моей дверью, пока я держу раскрытую тетрадь на коленях.

Глава 3 Что ты услышала?

За дверью снова скрипит половица. Я закрываю тетрадь, поднимаюсь и открываю дверь прежде, чем ночная гостья успевает уйти. В коридоре стоит Мира с тонкой книжкой, прижатой к груди. Кажется, она шла в свою комнату, но увидела свет под моей дверью и остановилась. Неподалёку на низком столике оставлен поднос: стакан воды и пустая тарелка. Лисса, вероятно, собиралась забрать его утром.

— Я никуда к вам не собиралась, — говорит девочка раньше, чем я произношу хоть слово. Под перевязкой на её ладони выступило маленькое пятно крови. Ей бы надо сменить бинт; я вспоминаю, как она шарахнулась от меня днём, и удерживаюсь на пороге. — Эдна сказала, что можно взять книгу. Это книга моей мамы.

Я отступаю в комнату, освобождая ей проход по коридору. Мира настороженно следит за мной. В другой руке у неё медальон, она трёт его большим пальцем поверх сорочки. Стоит мне заметить движение, как она прячет ладонь за книжку. Сама не знаю, почему её украшение опять цепляет взгляд. Может быть, из-за незаконченной строки Элары; может быть, потому что единственная вещь матери теперь помогает девочке не расплакаться у моей двери.

— Лисса забыла поднос, — говорю я. — Если идёшь в детскую, поставь его на столик у лестницы. Ей будет удобнее забрать утром. Если тяжело нести с порезом, я позову её сама.

Мира прижимает книгу плотнее, будто я попросила отдать её. Вокруг достаточно места, чтобы обойти и меня, и поднос, но она пятится к стене. Я злюсь на её ожидание подвоха и почти говорю, что от неё никто ничего не требует. Днём эта фраза прозвучала бы как обвинение. Сейчас я замечаю более странное: она уже собирается защищаться от приказа, которого не было.

— Я ничего вам не должна! — Мира старается говорить тихо, чтобы не разбудить Илана. От этого слова звучат отчётливее. — Вы обещали папе, что не станете командовать нами без него.

Я держу руки у себя на виду и остаюсь там, где стою. Поднос, столик, лестница — всё это можно обсудить завтра; сейчас важнее понять, откуда взялось «должна». Мне хочется схватить тетрадь и показать Мире запись о таких же разговорах, но прежняя хозяйка тоже, наверное, пыталась доказать свою правоту. Девочке от этого становилось только хуже.

— Подожди. Что ты сейчас услышала? — спрашиваю я. Мира резко поднимает лицо. Я поясняю, указывая на поднос с нашего расстояния: — Слово в слово. Не объясняй, что я имела в виду. Повтори, как прозвучало.

— Вы опять делаете вид, что не знаете? — Она бросает взгляд в сторону детской. Дверь далеко, но из-за неё может выйти Эдна; Мира, кажется, решает дождаться помощи, вместо того чтобы бежать. — «Если не сделаешь, что я говорю, пожалеешь». Вы так и сказали.

Не сказала. Я помню собственные слова до обидной мелочи, потому что подбирала их осторожно. Вчера я попыталась помочь с порезом, и Мира сообщила отцу о другой угрозе. Если бы была только одна сцена, я решила бы, что ослышалась сама. Теперь девочка повторяет длинную фразу, которой я даже не могла бы случайно коснуться.

— Я попросила передвинуть поднос. Сказала, что могу позвать Лиссу, — отвечаю я. Мира оборачивается в сторону лестницы: свидетеля там нет. Я вижу, как она прикидывает, что именно расскажет отцу, если я подойду ближе. — Нам обоим сейчас нужно закончить разговор. Пройди к себе, я останусь на пороге.

— А потом скажете, что я снова соврала? — Девочка не трогается с места. Значит, закончить разговор по моему желанию она уже не готова. Меня неприятно задевает, что этот вопрос заслужен женщиной с моим лицом. Я могла бы сослаться на удар головой и уйти. Тогда в её памяти останется ещё одна ночь с угрозой у дверей.

— Нет. Я скажу ему, что мы услышали разные слова. — Я сажусь на стул внутри комнаты, чтобы не преграждать ей путь. Тетрадь лежит рядом, закрытая обложкой вверх. — Можно проверить одну вещь? Ты не обязана отвечать. Если захочешь, просто иди к Эдне.

Мира хмурится. У неё быстро появляется то взрослое выражение, с которым она прижимала платок к раненой ладони при отце. Она берёт у столика стакан — не мой поднос, а только стакан воды, — и ставит на выступ у лестницы. Демонстративно доказывает, что боится меня, но способна делать так, как считает нужным. Затем остаётся ждать, держа книгу перед собой.

Я выбираю фразу, которая не требует ни движения, ни согласия.

— Я рада, что рука у тебя перевязана. Надеюсь, утром будет меньше болеть, — говорю я.

Мира вскидывается. Не как ребёнок, которому пожелали выздоровления, а как тот, кому напомнили, что боль ещё можно причинить. Она медленно кладёт книжку на грудь другой стороной, закрывая кожаную обложку. На медальоне у горла вспыхивает отблеск настенной лампы.

— Что теперь? — спрашиваю я. У меня пересыхает во рту. От меня требуется не доказывать свою доброту, а выдержать ответ, каким бы страшным он ни оказался.

— Вы сказали: «Радуйся, что пока только ладонь. Утром будет хуже». — Мира произносит это с презрением, которого не ожидаешь от десятилетней девочки. Затем у неё дрожит подбородок, и я вижу усилие, которым она не даёт себе заплакать. — Вам этого мало? Вы будете снова заставлять меня повторять, чтобы услышать самой?

Я сползаю со стула, потому что больше не могу делать вид, будто мне всё ясно. Снизу внезапно доносится голос ночного сторожа, негромко переговаривающегося с кем-то у входа. Обычный звук возвращает комнатам глубину: мы две женщины, одна из которых ребёнок, разговариваем среди спящего дома, и от моей ошибки она не сумеет просто проснуться.

— Прости. Я не стану продолжать. — Я отодвигаю тетрадь от края стола: сейчас объяснять Миру прежней Эларой было бы жестоко. — Можешь сказать Эдне, что встретила меня. Я не попрошу тебя хранить наш разговор в тайне.

Из соседнего крыла открывается дверь. Эдна выходит со свечой и в первую очередь смотрит на Мирину повязку, затем на нас. Мира идёт к ней почти бегом. Я остаюсь на стуле и слышу, как няня расспрашивает девочку: «Она подходила? Трогала?» Мира отвечает, что нет. Голос у Эдны становится чуть мягче, но на меня она смотрит без доверия. Риан велел, чтобы дети не оставались со мной одни. Я нарушила это хотя бы тем, что не позвала её сразу.

— Передайте ему, пожалуйста, как всё было, — говорю я Эдне. — Я спросила Миру о том, что она услышала. В следующий раз, если он разрешит разговор, вы будете рядом.

Няня кивает, однако видит она сейчас только девочку с книгой и неподвижную женщину у открытой двери. Из детской доносится сонный зов Илана. Мира вдруг оглядывается: брату нужна Эдна, а она сама по-прежнему стоит в коридоре рядом со мной. Я обещала не задерживать её и выполняю это, закрывая дверь первой. Через дерево слышу, как обе уходят к мальчику.

Я снова раскрываю тетрадь на первых страницах. «Я сказала совершенно другое». Если прежняя Элара пыталась записать разговоры дословно, чтобы не сойти с ума, почему никто ей не поверил? Ответ лежит дальше, среди злых страниц и запертой детской. Человек, который не знает, что делает его голос с детьми, всё равно отвечает за то, что сделал руками. Я подвожу ногтем под утренней фразой о медальоне, потом закрываю тетрадь: ни один разговор сейчас не поможет, пока Мира слышит в моём утешении обещание боли.

Из-под крышки письменного стола торчит угол плотной белой бумаги. Я вынимаю чистый лист и несколько минут просто держу его рядом с чернильницей. Завтра попробую сказать Мире что-то, что она сможет проверить без моего голоса.