Риан приглашает меня на ужин не в семейную столовую, а в комнату с окнами на сад. У меня есть возможность отказаться, если у Миры плохой день или я сама хочу побыть одна; дважды я именно так и поступаю. На третий раз дети спорят с Лиссой над бумажной лошадью, и мы уходим без оправданий. Риан узнаёт, что в моём мире я любила дождь, но не мокрые улицы после того последнего вечера. Я узнаю, что после смерти первой жены он боялся снова смеяться за столом, потому что дети могли решить, будто он забыл их мать. Теперь он может сказать им, что вечер ему понравился, и они не перестают читать её письма. Наши разговоры остаются не всегда лёгкими. Иногда Мира в соседней комнате сердится, и мы прерываем ужин по её просьбе; иногда не прерываем, потому что она сама справляется и просит лишь не слушать через дверь.

Утром Риан ищет ключ от боковой калитки и кладёт на стол маленькую коробочку, чтобы достать его из кармана. Мира поднимает глаза от книги, потом возвращается к одной и той же строке снова. Она показывает пальцем на коробочку и тихо просит отца убрать её: Илан ещё не видел её. Риан прячет коробочку и извиняется. Девочка уточняет, попросил ли он её присутствовать на прогулке к яблоне. «Нет, — отвечает он, — я пригласил Элару». Она наконец переворачивает страницу. Я остаюсь рядом, пока она не скажет, что хотела ещё спросить: если папа получит отказ, будет ли это её виной, раз она увидела вещь первой? Я отвечаю, что ни его вопрос, ни мой ответ не зависят от того, кто заметил коробочку. Мира закрывает книгу, не обещая радоваться заранее.

Позже она просовывает мне под дверь записку: «Если идёте сегодня, не опаздывайте из-за меня». После дождя дорожка к яблоне мягкая; Риан предлагает обойти лужу, но я выбираю тропу, с которой между ветвями видна крыша отдельного дома. Он идёт за мной и не спрашивает, зачем мне смотреть туда сегодня. Дом остаётся моим, даже если я живу здесь, и он не взял у меня ключ. Мы стоим под деревом, слушая, как капли с верхних веток падают уже после того, как дождь закончился. Риан достаёт коробочку, но не открывает её сразу. Спрашивает, не лучше ли поговорить в доме, где я смогу сесть. Я отвечаю, что ноги у меня держат, и он впервые за день перестаёт подбирать место и время за нас обоих.

Он говорит, что когда-то предложил прежней Эларе стать его женой и она согласилась. Я слышала об этом от него, видела записи и последствия того выбора, но никогда не жила той минутой. Риан теперь знает меня: женщину, которая проверяет обещания на бумаге, сердится, когда он отвечает за всех, и уходит к детям только если они просят. Я улыбаюсь не на каждом слове, потому что он упоминает и мои неудачные вечера: я тоже иногда слишком уверена, что могу помочь Мире, а потом отступаю, увидев её закрытую папку. Он не обещает нам жизни без чужого прошлого. Просит лишь позволить ему строить наше будущее с моего согласия. Коробочка открывается; кольцо небольшое, без старого семейного камня. Он не говорит, что его выбрала Мира или что Илану понравился блеск.

— Хочешь стать моей женой? — спрашивает Риан. Я беру коробочку, чтобы рассмотреть кольцо, и он на миг пугается: я ещё не ответила. Говорю, что хочу, но прошу сперва снять с себя шерстяную перчатку — пальцы после сырой дорожки плохо слушаются. Он помогает отогнуть тугой край, не торопя меня, и надевает кольцо только когда я сама протягиваю руку. Мы целуемся под яблоней, у которой ветки стучат друг о друга на ветру. Возвращаясь домой, я снимаю перчатку опять: проверяю, не цепляется ли кольцо за ткань. Риан смеётся, что успел выбрать слишком высокий узор. Я говорю, что если придётся, мы отнесём его мастеру, и по тому, как он расслабляется, понимаю: он больше не ждёт, что любая несовершенная мелочь испортит этот день.

Детям мы сообщаем вместе. Илан спрашивает, будет ли большой праздник, на котором все станут целовать его в голову; прошлой свадьбы он помнит мало, но помнит гостей. Риан обещает небольшой день только для тех, кого мы хотим видеть. Мира спрашивает, останется ли мамин портрет на лестнице. Я отвечаю, что портрет принадлежит их дому и ей самой; менять его место из-за меня никто не собирается. Она уточняет, сможет ли принести на церемонию мамину книгу, потому что хотела бы прочитать брату полстраницы до начала. Конечно. Никто не попросит её изображать счастливую дочь на чужом празднике и забыть умершую мать. Её участие — собственное решение. Через день она приносит эскиз: на нём четверо людей стоят у открытой двери, а старая книга лежит у неё под мышкой.

Перед церемонией я разбираю оставшиеся вещи прежней Элары. Риан выбирает несколько писем и ту тетрадь, в которую мы вернули вырванную страницу; хранит их отдельно от материнской коробки детей. Я оставляю себе платье, купленное уже после пробуждения, и прошу Лиссу укоротить рукава. В зеркале отражается то же лицо, которое дети когда-то боялись увидеть в дверях. Илан появляется рядом с рисунком лошади. Он говорит, что сегодня я похожа на Элару, которая чинила ему ухо, а не на ту, которая запирала дверь. Я не прошу уточнять, как ему удалось разделить одинаковое лицо. Он сам прикрепляет свой рисунок к моей папке, чтобы не забыть показать гостям после праздника.

Церемония проходит в светлой комнате без длинного ряда чужих кресел. Лисса пришла, лекарь тоже: он знает, почему сегодняшнее согласие нельзя считать формальностью прежнего брака. Мира выбирает место рядом с братом и не отдаёт никому мамину книгу. Риан говорит мне то, о чём мы договорились вдвоём: если я захочу однажды уехать, открытая дверь останется открытой; сейчас он рад, что я пришла через неё обратно. Я отвечаю без готовой клятвы из чужой тетради. Хочу жить с ним, знать его в хорошие и трудные дни и не требовать от детей имени, которое они сами не предложили. Илан шепчет Мире, что моя речь короче папиной, и она незаметно толкает его локтем, чтобы не перебивал.

Когда всё заканчивается, Мира подходит к нам не сразу. Она смотрит, как Риан поправляет мне новый рукав, а потом спрашивает, можно ли оставить свой рисунок с четырьмя фигурами в семейной комнате рядом с портретом матери. Риан отвечает, что стены хватит для обоих. Мы идём туда вместе, не заставляя её отдавать рисунок взрослому. Мира выбирает место под полкой, на которую поставили материнскую книгу, и просит меня подержать край листа, пока отец закрепляет его. Илан показывает гостям свою лошадь, уже с шестой ногой и двумя крыльями. Никто не умеет определить, как она ходит, и он принимает это как комплимент.

Позже мы остаёмся с Рианом у окна. Портрет первой жены виден из коридора, письма лежат там, куда дети могут прийти за ними, а новый рисунок чуть кривится на стене. Мне хочется поправить его, но Мира сама решила повесить так, чтобы снизу было видно каждую фигуру. Риан спрашивает, устала ли я. Я отвечаю, что хочу снять неудобную праздничную обувь прежде, чем Илан предложит ещё один танец с лошадью. Он открывает дверь в нашу комнату и ждёт, пока я пройду первой. Из соседней комнаты слышен голос Миры: она спорит с братом о последней ноге на рисунке и зовёт нас посмотреть, когда мы отдохнём. Мы обещаем прийти. Она не требует сейчас, и мы не заставляем её ждать неизвестно сколько.

Эпилог 1. Мама

Через несколько месяцев Мира снова просовывает мне под дверь записку. Дверь не заперта; я слышала, как она подходила, остановилась и оторвала от блокнота лист. Мне приходится дочитать строку письма Риана, прежде чем идти за ней: девочка не просила немедленного ответа, а я уже дважды бросала дела на половине ради её записок и потом ошибалась, отвечая впопыхах. Она пишет: «Вы обещали, что мой эскиз останется в коробке до завтра. Илан взял оттуда бумагу». Внизу нарисовано маленькое крыло с разрывом посередине.

Лисса приносит выстиранные вещи. Я прошу её поставить корзину за дверью и нахожу в коробке Мирин лист под пачкой чистых: угол загнут, линия пера разорвана. Утром мальчик спросил разрешения взять бумагу, я ответила «бери», не заглянув внутрь. Мира тем временем сидит с ним на ковре, перебирает краски и не мешает строить коню стойло из книг. Когда я вхожу с рисунком, она смотрит на помятый угол, потом выбирает из коробки тёмную кисть. Я говорю, что прочитала её письмо и допустила Илана к коробке сама. Мира проверяет, не испачканы ли у меня пальцы, прежде чем принять лист; краски она мне пока не доверяет. Она кладёт повреждённый край на книгу матери и показывает, где именно нельзя проводить новую линию: если закрасить дырку, крыло станет короче. Я достаю чистый лист, предлагаю перенести форму по прозрачной бумаге, но Мира хочет сначала попробовать подклеить обратную сторону. У неё на столе уже лежит узкая полоска; она приготовила её до моего прихода. Илан тянется к сестре с мокрой кистью и говорит, что не знал про рисунок. «Положи сначала кисть», — просит Мира, потому что на белом листе ещё одна клякса. Он кладёт кисть на край коробки, и я переношу её в стакан с водой. Она просит брата держать книгу, пока клей сохнет.