Мальчик кивает, однако с места не сдвигается. Он смотрит на босые ноги под моей сорочкой, затем на дверь в конце коридора. Я догадываюсь, что именно вспоминает, прежде чем он набирается смелости спросить. Мужчина тоже, кажется, догадывается: присаживается, чтобы смотреть сыну в лицо, и ждёт.

— Папа… она теперь точно больше не придёт к нам ночью?

Глава 2 За что они меня боятся

Вопрос Илана заставляет меня отойти от двери. Он держит фигурку коня так крепко, что игрушка впивается ему в ладонь. Риан, как я уже успела услышать от служанки в коридоре, поднимает сына на руки. Мальчик утыкается ему в плечо, но продолжает поглядывать поверх плаща, пока отец обещает: сегодня ночью никто без разрешения в детскую не войдёт. Обещание адресовано Илану; я всё равно киваю, хотя он не смотрит.

Риан выходит с сыном, не закрывая передо мной дверь. Я добираюсь до своей комнаты по стене. На пороге меня встречает та же служанка и укладывает обратно, подложив под затылок полотенце. Слово «сегодня» в ответе Риана неприятно застревает в памяти. Что случалось с детьми по ночам раньше? Прежде чем спросить, я заставляю себя назвать служанке то, о чём никто не станет спорить: после падения я не помню ни дом, ни людей.

— Меня зовут Лисса, госпожа. Вы не узнали меня и утром, — говорит она, размешивая в кружке лекарство. — Я позову лекаря. Он объяснит вам, что можно делать после такого удара.

— Позови. А потом скажи, кто запирал детей в комнате. — Я не знаю ещё, было ли это, но Илан словно ждёт ночью именно запертой двери. Лисса перестаёт мешать питьё. Так я получаю первый ответ, прежде чем она произносит хоть слово.

— Детскую закрыли тогда один раз, — нехотя говорит она. — Хозяин уехал утром, дети зашумели после ужина. Госпожа велели Эдне уйти и сами повернули ключ. Эдна подняла весь дом. Дверь открыли, когда пришёл управляющий.

Я уточняю, как долго они сидели там. Лисса не знает и стыдится того, что вообще рассказывает мне об этом; она убирает кружку, не предложив пить. Меня тянет возразить, что не помню ни ключа, ни детской. Девочка с перевязанной ладонью тем временем помнит. Мальчик тоже. От этого моя потеря памяти никому из них не легче.

Лекарь приходит прежде, чем я успеваю подняться. Он проверяет, не двоится ли изображение, и велит отдыхать. На моё «я не узнаю здесь никого» реагирует серьёзнее, чем Риан: объясняет, что после падения воспоминания могут возвращаться обрывками. Срока он не обещает. Я спрашиваю об Илане и Мире.

— Их обследовали прежде, чем вы упали, — отвечает лекарь, отодвигая свечу. — Господин вызвал меня после первой жалобы на боль от ваших прикосновений. На коже не было следов. Потом он потребовал проверить, не прокляты ли дети. Мы проверяли обоих. Ничего такого не нашли.

— А медальоны? — вырывается у меня. Перед глазами всплывает маленький тёмный овал у Миры на шее; вопрос кажется случайным даже мне. Лекарь вспоминает украшения и говорит, что их считали старыми оберегами матери детей. При обычной проверке они ничем не отличались от семейных вещей с давним защитным заговором. Он не разбирал их, да и Риан тогда не просил. Я отмечаю это про себя, не зная, что с ним делать.

Вечером Риан возвращается один. Он спрашивает лекаря в коридоре о моей голове и лишь затем входит. Я уже могу сидеть, не вцепляясь в кровать. Эдна ведёт детей мимо по дальней стороне коридора; разговор у них обрывается, пока они не проходят мою дверь.

— Вы сказали, что жена стала грубой, — начинаю я. — Мне нужны конкретные случаи. Я не смогу соблюдать границы, если не знаю, что именно их пугает.

Риан смотрит на оставленный лекарем лист, но всё же садится в кресло у окна. Несколько месяцев назад Мира впервые пожаловалась на сказанное мною. Он спросил жену при дочери; та утверждала, что сказала совсем другое, и обвинила девочку в выдумке. Потом повторилось с Иланом. После жалоб на болезненные прикосновения он пригласил лекаря и человека, который проверяет порчу. Ничего не нашли, зато ссоры становились всё чаще.

— Она хватала Миру? — Я спотыкаюсь на слове «она». Риан замечает это и холодеет; для него я пытаюсь переложить вину на кого-то третьего. — Простите. Я хватала её?

— За плечи. Не один раз. — Он разворачивает ладонь, показывая, как ребёнок пытался вывернуться. — Я видел сам. И видел, как вы кричали, когда она опять сказала, что ей страшно. Вы назвали дочь лгуньей при Эдне. После этого Эдна отказывалась оставлять вас с детьми, а вы обвиняли её, что она их настраивает.

Мне хочется требовать доказательств. Риан только что перечислил людей, которые могли бы их дать, и собственное свидетельство. Я спрашиваю о последних днях, когда он отсутствовал. Его срочно вызвали по делам дома в соседнее владение; до отъезда он поговорил с Эдной и считал, что в детской достаточно взрослых. За эти десять дней, говорит он, положение ухудшилось настолько, что Мира отправила письмо сама. Элара стала приходить после отбоя и требовала, чтобы дети признали: они лгали отцу. Один раз заперла их, когда Эдна вышла за чистым бельём.

— Почему вы не забрали их от меня раньше? — Я слышу, как несправедливо это звучит от меня самой, и всё равно спрашиваю. Раз он так боялся за них, почему оставил в доме человека, которому не верил?

— Я ограничивал встречи. Думал, сумею выяснить, что началось сначала: их страх или ваши срывы. — Он произносит это неохотно, словно признание в собственном просчёте даётся труднее обвинения. — Я женился на женщине, рядом с которой им когда-то было спокойно. Не захотел принять, что этого больше нет. После письма Миры у меня больше нет права ждать.

Слова про спокойствие задевают сильнее всего. У детей было хорошее время с этой женщиной, затем она сделала им больно. Я спрашиваю, открывается ли детская изнутри. Риан отвечает, что запертую дверь уже велел заменить: старый замок открывался только ключом снаружи. Я прошу оставить для Эдны отдельный ключ до замены и не подпускать меня туда, даже если память внезапно вернётся. Он впервые внимательно слушает просьбу до конца.

— Вы не пытались усомниться ни в одном случае, который я назвал, — замечает он. — Вчера ещё вы говорили мне, что дети специально подбирают слова, чтобы я перестал вам верить.

— Вы же видели синяки на моей голове. — Я не умею говорить с ним о мокром тротуаре и чужом теле. Сейчас даже обычной амнезии он доверяет с трудом. — Если я снова начну обвинять детей, остановите меня. Но не требуйте, чтобы я сейчас помнила то, чего не помню.

Риан не обещает мне ничего сверх уже принятого решения. Он оставляет у двери чистую воду и идёт к детям. Слышно, как за стеной Илан спорит с Эдной о том, с какой стороны поставить ночник. Потом маленький голос наконец успокаивается. Я остаюсь с чужим именем, чужой виной и болью, которая усиливается, когда пытаюсь вспомнить собственное последнее утро.

Ночью я ищу среди вещей хоть одно свидетельство прежней жизни Элары. Шкаф полон платьев, ящик — счетов за ткань и домашних записок. В нижнем отделении письменного стола лежит тонкая тетрадь, спрятанная под коробкой с пуговицами. На первой странице аккуратным почерком написано: «Мира опять утверждает, что я ей угрожала. Я сказала совершенно другое». Дата поставлена задолго до последних десяти дней.

Я сажусь ближе к лампе. Несколько страниц женщина пытается дословно восстановить разговоры и удивляется, почему дети плачут после самых простых слов. Потом записи становятся короче. «Илан повторяет то же самое». Далее — «Они врут ему и даже не краснеют». На полях вписаны колкие замечания о Риане, который верит им охотнее, чем жене. Рука у меня затекает от того, как крепко я держу тетрадь, но откладывать её страшно: в этих записях я впервые слышу человека, который сначала пытался разобраться и постепенно перестал верить даже себе.

Между двумя датами остаётся неровный корешок вырванного листа. Следующие записи уже полны злости: Эдна якобы прячет от меня детей; Мира специально повторяет жалобы; Илан научился плакать, чтобы отец пришёл. Я вспоминаю его маленькую фигурку коня и закрываю тетрадь на секунду. Что бы ни произошло со словами Элары, она действительно хватала девочку и заперла обоих. В этой комнате не лежит объяснение, которое снимет причинённый ею страх.