После ужина Риан находит меня в кабинете с адресом, который оставил мне в предыдущий день. Я не прятала его: лист лежит на столе рядом с детскими копиями. Он спрашивает, захотела ли я посмотреть дом. Я говорю, что по-прежнему могу уехать и помню его обещание. Он отвечает, что не возьмёт его обратно. В комнате тихо, только из коридора Илан торгуется с Эдной за ещё одну страницу перед сном. Риан ждёт, пока я сложу бумаги; не закрывает мне путь к двери и не выбирает за меня время ответа.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — признаётся он. Вчера он говорил о деньгах и доме так ровно, что я ждала именно этих слов и всё равно оказываюсь к ним не готова. Я спрашиваю, не потому ли он боится снова оставить детей без взрослого, которому они едва начали доверять. Риан отвечает, что Мирины решения принадлежат ей; мне он говорит о собственном желании. Он видит, как я спорю с ним ради детей и останавливаюсь, когда их согласие важнее удобства взрослых. Я напоминаю, что он ещё почти ничего не знает обо мне за пределами этих комнат. Он соглашается и предлагает узнавать, если я останусь по своей воле.

Я подхожу ближе. У него есть время отступить, и он не делает вид, будто наше положение на бумаге позволяет ему всё. Я касаюсь его руки и спрашиваю, можно ли его поцеловать. Он произносит «да» без торжественности, с таким облегчением, что я едва не смеюсь. Первый поцелуй выходит неровным: за стеной Илан снова зовёт Эдну, Риан сперва прислушивается, потом возвращается ко мне, убедившись, что мальчику всего лишь нужна книга. Я остаюсь рядом не из-за закрытой двери и не по старому браку. Когда он отпускает мою руку, адрес другого дома всё ещё лежит на столе. Я сама складываю его и убираю в карман.

Глава 29 Что ты знаешь?

Утром я нахожу адрес другого дома в кармане платья, которое не успела убрать после вчерашнего вечера. Бумага сложена вчетверо и немного помята. Я разглаживаю её на ладони, вспоминая, как Риан замер перед нашим поцелуем, когда за стеной позвал Илан. Вчера ему хватило одного моего вопроса, чтобы подойти ближе. Сегодня из детской доносится смех мальчика, и мне приходится сначала проверить, что там происходит, а уже потом позволить себе думать о нас двоих.

Илан сидит на ковре с маминой книгой. Книга раскрыта на рисунке лошади, а его собственная лошадь с приклеенным ухом прислонена к ножке стола. Он предлагает мне отыскать на гравюре все неправильно нарисованные ноги. Я опускаюсь рядом, но оставляю между нами место для Миры; она приносит карандаш и молча отмечает первую ошибку. Когда я ошибаюсь во второй, Илан спорит со мной с таким удовольствием, что Эдна у дверей забывает позвать его умываться. Она смотрит на его руку: мальчик сам кладёт её мне на локоть, чтобы развернуть книгу. Няня делает шаг назад и чуть не задевает поднос в коридоре.

— Я отвела их к завтраку попозже, — говорит она. Илан уже тянется за третьей страницей и не замечает, что её голос изменился. Эдна предлагает ему оставить книгу, обещает вернуться к ней после каши и ждёт, пока он согласится. Только тогда обращается ко мне: — Миледи, хозяин просил зайти к нему, когда дети поедят.

Она никогда не заставляла их отложить мамину вещь ради разговора взрослых. Я поднимаюсь, уступаю Мире место на ковре и спрашиваю, не нужна ли ей сегодня ещё одна копия записки. Девочка отвечает, что три листа пока на месте. Потом, не глядя на Эдну, показывает брату, где у книжной лошади должна быть задняя нога. Эдна переносит взгляд с них на меня, словно ожидала привычного испуга или ссоры и не знает, куда девать руки без неё.

Риан ждёт в кабинете. Перед ним лежит список людей, имевших доступ в спальню прежней Элары, но он не выстраивает прислугу у двери. Лисса только что вышла и оставила на столе корзину для щёток: такие корзины носили из комнаты в комнату раз в несколько дней. Я спрашиваю, почему она принесла корзину, а не назвала дату. Риан показывает потёртую ручку. Лисса сумела вспомнить привычный путь гораздо точнее, когда прошла с корзиной от спальни до кладовой.

Мы идём туда вдвоём. В проходе приходится пропустить горничную с чистым бельём; та рассказывает, кто обычно разбирал туалетный стол, и удивляется вопросу о волосах на щётке. Их выбрасывали при каждой чистке, не считая прядей. Мы не просим её угадать виновного по чужой памяти. Риан записывает время уборки и отпускает её к работе. Я проверяю, куда ставили корзину: возле открытой двери кладовой, куда могли заходить ещё несколько человек. Список пока не стал короче, зато перестал выглядеть как готовое обвинение против одной женщины.

В коридоре нас догоняет Эдна. Она несёт сложенный детский платок, который Илан забыл у умывальника, и предлагает отдать ему сама. Риан просит её зайти на минуту в кабинет. Она сначала мнёт платок, потом спрашивает, можно ли отнести его после разговора: мальчик ждёт. Я иду к детской и оставляю дверь открытой, пока передаю платок Мире. Если отец будет говорить с няней о том, что касается детей, им не нужно сидеть под его кабинетом и вслушиваться в голоса.

Вернувшись, я застаю разговор уже начавшимся. Риан уточняет, кто забирал щётку после свадьбы. Эдна называет камеристку, двух горничных, себя в те дни, когда одна из них болела. Не прячет собственной привычки вычёсывать волосы прежней хозяйки после болезни. Но на вопрос, попадала ли щётка в чужие руки, она отвечает слишком быстро: в доме хватало людей, чтобы её перенести. Я замечаю на платке, который она так и не выпустила, вышитого коня: это вещь Илана, а не улика. Риан тоже видит и переводит разговор на коробку Селесты.

— Я нарушила ваше распоряжение, — произносит Эдна, прежде чем он успевает повторить его. — Тогда мне казалось, письма их матери нельзя держать на пороге. Теперь я понимаю, почему следовало сказать вам.

Риан не повышает голос. Он просит впредь не решать за детей и за него, какие подарки безопасны; даже подлинные письма можно передать после осмотра. Няня кивает, но от слова «безопасны» вдруг прижимает детский платок к груди. Я вспоминаю, как утром Илан коснулся меня перед ней. Эдна видела и его боль, и облегчение, когда мы сняли медальон. Я спрашиваю, было ли ей трудно поверить нашему опыту.

Она смотрит на меня с обидой, которая на мгновение сильнее осторожности. — Думаете, я хотела, чтобы им было больно? — В коридоре стучат маленькие каблуки; Эдна дожидается, пока шаги Миры пройдут мимо, и добавляет тише: — Я столько раз видела, как они от вас шарахались. После того как прежняя хозяйка начала их запирать, мне казалось, я хотя бы понимаю, чего они боятся.

Её «прежняя хозяйка» звучит иначе, чем прежде. Риан спрашивает, что именно она тогда понимала. Эдна проводит ладонью по вышивке, но не отвечает за детей. Говорит только, что нынешний Илан сам тянется к женщине с тем же лицом и она уже не может объяснить это тем, чем объясняла всё несколько месяцев. Я не прошу её немедленно назвать своё старое объяснение: при Риане и открытой двери она сражается уже не с нами, а с тем, чему долго верила.

После обеда Риан разговаривает по отдельности с камеристкой и второй горничной. Я остаюсь в соседней комнате, где Мира пробует переписать название маминой книги, не разглядывая взрослых как подозреваемых. Разговоры не дают имени человека, вскрывавшего медальоны. Щётку действительно выносили; кто-то мог взять с неё волосы, не оставив следа. Когда Риан возвращает список в стол, я прошу не показывать его детям. Мира слышит последние слова и сама говорит, что ей достаточно знать о результатах, когда они будут настоящими. Я соглашаюсь. Она стирает ошибочную букву и показывает брату исправленную.

Эдна задерживается у порога детской после того, как мы выходим. Внутри Илан хвастается Мире, что нашёл у книжной лошади пятую ногу. Няня не поправляет его. Я предлагаю ей пройтись со мной до кухни: там можно говорить так, чтобы никто из детей не пытался разобрать каждое слово. Она соглашается, хотя до сих пор отказывалась оставлять их из-за любого моего вопроса.