— Ты можешь уйти, когда захочешь, — говорит он. — Я обеспечу тебе отдельный дом и деньги. Не стану удерживать именами детей и тем, что на бумаге мы муж и жена.

Мне требуется время даже для простого «спасибо». С первого дня я хотела возможности пройти мимо любой двери без дозволения человека, которому причинили боль чужими руками. Теперь дверь открыта, а я смотрю на его бумаги и думаю о Мире, которая хранит моё обещание не входить без приглашения. Риан замечает взгляд и сразу уточняет: имущество и место для жизни не зависят от того, буду ли я видеть детей. Если они захотят встречаться и я тоже захочу, он не запретит; если нет, не будет использовать их для переговоров. Он не обещает, что дети быстро разберутся в моей истории.

Я спрашиваю, можно ли выбрать время позже. Он отвечает, что решение не имеет срока; он не станет ждать от меня благодарности телом или заботой о его доме. Эта прямота смущает нас обоих. Риан отодвигает бумаги, словно ему неприятно, что пришлось говорить о таких условиях вслух. Я прошу не убирать их: мне нужно знать, куда смогу пойти в случае страха. Он называет два небольших дома, где я не буду зависеть от Селесты или его родственников, и предлагает осмотреть любой, если захочу. Вчера я не смогла бы назвать дорогу к городу. Сегодня у меня впервые есть адрес, который может стать моим собственным.

Из сада через приоткрытое окно доносится смех Илана. Мы оба реагируем, но Риан не произносит: «Он к тебе привык». Я сама говорю, что мальчик сегодня попросил меня посмотреть рисунок; это произошло до нашего разговора и не является просьбой остаться. Риан кивает. Мира, вероятно, снова отойдёт, узнав правду. Он не просит меня взять на себя её страх и не предлагает отложить разговор с детьми ради удобства. Мне проще принять его честность, чем выученную нежность, которую он мог бы раздать вместо свободы.

Я вспоминаю, как Мира показала мастеру пустое место под пластиной. Она уже боится любой новой вещи у Илана на шее. Если я уеду, Риан продолжит искать сам; он подтверждает это прежде, чем я успеваю спросить. Я смотрю на написанный им адрес. В соседней комнате сегодня лежит шнурок, который Илан снял по своей воле, а в шкафу моей спальни — расчёски, доступные когда-то почти всем в доме. Я знаю эти комнаты теперь достаточно хорошо, чтобы помогать искать, даже если моей фамилии здесь нет.

— Пока не выяснится, у кого остались волосы, я хочу быть здесь, — говорю я. Он обещает, что ограничит доступ к детям и без моей помощи. Я согласна. Потом добавляю, что не прошу у него новую должность при детях: когда решу осмотреть тот дом, скажу ему. Риан возвращает мне лист с адресом, который я оставила на краю стола. Краешек бумаги загнулся под его локтем; я расправляю его и прячу в карман. Возможность уйти остаётся при мне буквально.

Он спрашивает, удобно ли мне спать среди вещей прежней Элары. Я до сих пор обходила её расчёски и ленты в шкафу, будто они ещё кому-то нужны к вечеру. Прошу дать мне самой разобрать их, а то, что он захочет сохранить, сложить отдельно. Риан предлагает принести сундук, но я выбираю свободную полку. Так вещи не исчезнут из комнаты за час и мне не придётся среди них искать свои каждое утро. Он не спорит с этой странной просьбой.

Риан говорит, что не будет объявлять всем о моей истории сейчас: лекарь подтвердил редкую возможность, но сведения о чужой душе принадлежат прежде всего мне и детям, которым позже придётся с этим жить. Я прошу не прятать смерть прежней Элары под словом «болезнь», когда придёт время. Мира уже спрашивает, почему я говорю о ней в третьем лице. Отдельная комната, бумаги, деньги — всё это подождёт до разговора, который мы должны провести честно. Риан предлагает быть рядом, если я решу рассказать детям. Мы ещё не знаем, когда и как; я благодарю за обещание не оставлять меня перед ними одну.

После кабинета мы выходим в сад разными дорожками, чтобы не прервать игру. Илан просит Риана держать обруч, пока он ведёт лошадь по воображаемому мосту. Мира, сидя на ступеньке, поднимает голову и спрашивает меня, осталась ли тетрадь у Эдны. Я отвечаю, что книга в её шкафу, как она просила. Девочка кивает и возвращается к странице своей книги. Никто здесь не знает, что у меня уже есть возможность уйти, и никому не нужно говорить это сейчас ради моей решимости. Я остаюсь на дорожке, пока Илан спорит с отцом о высоте моста; затем предлагаю сделать его из двух скамеек, чтобы лошади не пришлось прыгать через пустоту.

Илан требует, чтобы мы сначала испытали мост пальцем: вдруг скамейки разойдутся, когда по ним побежит лошадь. Риан придерживает одну, я другую, и мальчик переправляет рисунок, вытянув руку над досками. Мира поднимается со ступеньки и просит дать ей книгу по ту сторону, словно это ещё один пассажир. Мы все четверо заняты небольшим делом, которое можно закончить, прежде чем вечером вернуться к опасным вопросам.

Вечером Риан оставляет у моей двери сложенный лист с адресом дома и короткой запиской: предложение действительно в любой день. Я убираю его к своим вещам, не пряча, как улику. Когда за стеной слышу, как Эдна уговаривает Илана убрать рисунки со стола, не иду помогать без приглашения. Мальчик сам приходит через несколько минут и просит придержать папку, пока он затолкает туда лошадь. Я придерживаю. Свобода уйти не исчезает оттого, что сейчас мои руки заняты его помятыми листами.

Перед сном я разворачиваю адрес ещё раз. Почерк Риана ровный, с теми же твёрдыми буквами, которыми он писал для Миры фразы опыта. Я кладу лист поверх собственных писем девочке, не смешивая с записями прежней Элары. Ни один из этих листов не велит мне остаться. Именно поэтому завтра я могу снова открыть детскую дверь только после стука.

Глава 25 Вырванная страница

Утром Эдна несёт в детскую коробку обеими руками. Крышка придержана шнурком, завязанным на быстрый узел; я встречаю её в коридоре с листом для Илановой лошади. Мира спрашивает, откуда коробка. Няня говорит, что Селеста передала старые письма их матери, детские рисунки и ленты. Я ставлю свой лист на подоконник: Риан просил показывать ему всё, что тётя передаёт детям. Эдна перехватывает коробку удобнее и говорит, что украшений в ней нет. Она уже решила, что запрет касается только украшений.

Я прошу оставить коробку здесь, пока за Рианом пошлют. Эдна показывает на потёртые углы: эта вещь стояла у неё на глазах ещё при жизни матери. Я знаю, что она права насчёт возраста дерева, но напоминаю о настоящем письме, с которым пришли медальоны. Эдна сердится, что после ночи, проведённой рядом с Мирой за тетрадью, её снова просят доказывать благонадёжность. Девочка, слышавшая про мамины письма, встаёт у двери и спрашивает меня, намерена ли я запретить ей даже посмотреть рисунки. Я прошу её дать мне время позвать отца, не обещая ответа за него.

Эдна уступает наполовину. При Мире она поднимает крышку, чтобы показать, что там нет ни цепочек, ни брошей. Сверху лежат письма в старых конвертах, две ленты и сложенные детские рисунки. Илан выбегает из соседней комнаты, узнаёт на одном каракуле свою раннюю попытку нарисовать птицу и требует посмотреть. Я беру коробку за дно, не позволяя перевернуть её на ковёр. Говорю детям, что отец скоро вернётся и они смогут разобрать содержимое с ним. Для Миры это звучит как очередной запрет на мамину память. Она спрашивает, не боюсь ли я, что письма расскажут о ней что-то хорошее. Я отвечаю, что хочу их сохранить целыми; у нас ещё нет знания, кто касался коробки после Селесты.

Эдна защищает тётю. Она сама приняла коробку у двери: Селеста не просила передавать ничего тайно, только сказала, что после запрета не придёт к детям с этими вещами. Эдна решила не тревожить Риана ещё одним спором. Я вижу, что её решение было сознательным, и говорю об этом прямо. Она не отрицает. Риан запретил передавать вещи, а она решила, что к вещам матери правило не относится. Теперь нам нужно показать ему коробку, не перекладывая ответственность на Миру, которая вообще не просила её приносить.