Она спрашивает, было ли мне страшно, когда я впервые увидела её с порезанной рукой. Я отвечаю, что испугалась за неё и оттого, что не знала, кто я для этой девочки. Мира помнит иначе: я стояла у разбитого стекла, а она думала, что сейчас снова услышу её страх и рассержусь. Риан произносит, что пришёл в тот же день из-за её письма, и Мира вздрагивает от повторения знакомой истории: на этот раз ей приходится представлять незнакомого человека внутри лица, на которое она жаловалась отцу. Я не говорю, что письмо было ошибкой. Отец должен был приехать, даже если к этому моменту прежней женщины уже не стало.

Мира берёт один из своих первых листов и показывает мне написанное: «Я вам не верю». Спрашивает, читала ли я его тогда, как обращённое ко мне, или только жалела ту, что получила его вместо себя. Я помню, как долго держала бумагу на коленях, прежде чем ответить. Говорю, что читала как обращённое ко мне; ей не требовалось знать о моей смерти, чтобы иметь право не верить человеку с этим лицом. Она не соглашается вслух, но и не прячет лист обратно немедленно. Наши письма были настоящими, даже если она не знала моего имени.

Она возвращается к первому своему вопросу. Если тогда детей ненавидела другая женщина, значит ли это, что здесь сейчас совсем посторонняя? Я отвечаю: в день пробуждения я действительно была чужой, теперь знаю, что Илан спешит к рисункам, когда страшно, а Мира предпочитает иметь слова на бумаге. Но знать их привычки не даёт мне права притвориться женщиной, которая принесла им книги до свадьбы. Мира возражает, что иногда я говорю как та, иногда иначе, и ей нечем отделить одно от другого. Я соглашаюсь: для неё это одно лицо и голос, и моя правда не отменяет путаницы.

Риан спрашивает, хочет ли она забрать свои письма из папки или оставить как есть. Мира резко отвечает, что он даже не знает, где она хранит первые листы: папка у неё под кроватью, а не в его столе. Отец принимает поправку и не тянется к бумаге. Я вижу, как девочка складывает вырванную страницу отдельно, стараясь совместить неровные края. Она уже читала её и всё же не даёт нам положить её к письмам матери.

— Тогда кто вы вообще мне? — спрашивает она. Я прежде думала, что смогу ответить поступками. Сегодня ей нужен ответ словами, а слов, которые не забрали бы место её матери или прежней мачехи, я не нахожу. Говорю, что сейчас не знаю. Ей тоже не нужно решать сегодня, приглашать ли меня к книге или отказываться от моего общества. Мира поднимает глаза на отца: он не предлагает ей более удобного названия.

Она оставляет вырванную страницу на краю стола и выходит. Риан не закрывает дверь ей вслед. Я собираюсь вернуть лист в тетрадь, но замечаю, что девочка положила сверху собственную записку, адресованную мне в первые дни: «Я вам не верю». Два почерка лежат рядом; разделять их без её согласия я не стану. Риан спрашивает, пойти ли за дочерью. Я прошу дать ей пройти до Эдны самой. Через несколько минут из коридора доносится её просьба принести воды; она разговаривает с няней ровно, и я впервые за эту сцену отпускаю край стола.

Глава 27 Я пока не знаю

На следующий день Мира не приходит к завтраку вместе с Иланом. Эдна передаёт, что девочка ела у себя, спала плохо, но больной не выглядит и разрешила проверить, как она себя чувствует. Я спрашиваю не о том, плакала ли она, а нужно ли принести ей книгу, которую оставила в гостиной. Эдна говорит, что сама спросит. Илан слушает этот обмен, перестав чертить пальцем круги на столе. Он хочет знать, не поссорились ли мы из-за того, что он слишком быстро снова позвал меня Эларой. Я отвечаю, что он никому не навязал этого имени; сестре нужно больше времени. Он не удовлетворён, но возвращается к завтраку.

Риан ждёт до полудня и идёт к дочери только после её записки: «Можешь зайти один». Мне она ничего не посылает. Я занимаюсь своими письмами за столом маленькой гостиной, хотя написала всего три строки за час. Вчерашняя страница осталась здесь под моей первой запиской, как Мира положила. Я не возвращаю их в тетрадь. Лисса предлагает убрать комнату, я прошу не трогать бумаги. Когда она уходит, замечаю, что от бумаги Элары остался на столе карандашный след: кто-то долго прижимал к ней пальцы.

Риан возвращается без рассказа о том, что дочь говорила за закрытой дверью. Он сообщает лишь то, что касается меня: Мира придёт сама, если захочет, и просила не заходить к ней сегодня. Я принимаю это условие. Затем он остаётся в гостиной, словно намерен спросить о вчерашнем вопросе, но я сама говорю, что ответ «не знаю» был единственным честным. Он не предлагает мне сказать девочке, что я «как мать»: покойная мать детей оставила письма, а мы с ними только начали узнавать друг друга, и уже ошибались. Он просит лишь помнить, что девочка придёт с вопросом, когда найдёт для него собственные слова.

К вечеру под дверь просовывают сложенный вчетверо лист. Я слышу удаляющиеся шаги, поднимаю бумагу и узнаю Мирин почерк: «Я пока не знаю, кто вы». Не бегу за ней. Сажусь на пол у закрытой двери, чтобы прочитать ещё раз; в этом предложении нет обещания, но нет и приказа уйти. Через некоторое время за дверью снова слышны шаги. Я не открываю сразу. Кто-то двигает лист по щели туда-сюда, сердится на застрявший угол и наконец проталкивает второй. На нём добавлено: «Но вы никогда не заставляли меня вам верить».

Я поднимаюсь, открываю дверь лишь на ширину ладони и спрашиваю, можно ли ответить. Мира стоит в коридоре с карандашом, у неё на пальце тёмный след от грифеля. Она не кивает и не уходит. Вместо ответа опускается на корточки, кладёт третий лист под порог и тут же распрямляется, будто не хотела, чтобы я видела, как трудно ей было решить. «И никогда не просили называть вас мамой». Я оставляю дверную ручку в покое. Девочка сама выбрала порядок: сперва незнание, потом две вещи, в которых может быть уверена.

— Я не попрошу, — говорю я. Мира рассматривает край порога. Потом уточняет, что не хотела писать «вы мне нравитесь». И сейчас не знает, хочет ли вместе читать книгу, которую вчера оставила. Я отвечаю, что записки не обязывают её ни к чему завтра. Она раздражённо поднимает голову: ей уже надоело, что взрослые пытаются сделать из каждого её слова правило на будущее. Я признаю, что снова говорю как человек, который боится потерять её, и перестаю объяснять. Девочка складывает карандаш в карман, просит сохранить листы и уходит к своей комнате. В этот раз я успеваю сказать только «хорошо».

Через несколько минут Риан появляется на площадке. Он видел дочь в коридоре, но не слушал её у моей двери. Я показываю листы лишь после того, как Мира издалека разрешает: «Можешь показать папе». Он читает и осторожно возвращает мне. Потом идёт к её комнате и стучит. Я остаюсь на своей стороне лестницы. Он хотел поговорить о более старой вине, которую вчерашнее открытие снова подняло: Мира считает, что сама впустила прежнюю Элару в дом, когда сказала отцу до свадьбы, что ей с ней хорошо.

Он просит разрешения войти и садится не у постели, а за письменный стол, чтобы она могла встать и уйти первой. Я слышу часть разговора через открытую дверь и, когда понимаю, что это между ними, отхожу дальше по коридору. Позже Мира сама расскажет мне, что он сказал; сейчас я знаю только отдельные слова. «Ты была ребёнком», — доносится его голос. Потом тише: «Жениться решил я». Я не возвращаюсь на площадку, пока меня не зовут. Лисса проходит мимо с полотенцами, замечает листы в моих руках и не спрашивает, от кого они.

Когда Риан выходит, он предлагает пройти в маленькую гостиную. Дочь сказала ему, что у неё были хорошие дни с Эларой до свадьбы; тогда она сказала «пусть приходит» и потом не раз представляла, как всё сложилось бы, промолчи она. Риан ответил, что принимал решение взрослый мужчина, знавший детей и женщину лучше десятилетней девочки. Она могла любить будущую мачеху и ошибиться в ней, но не выбирала жену отцу. Это не избавило Миру мгновенно от вины. Он обещал повторять, сколько понадобится, и не заставлять её произносить «поняла», чтобы разговор считался законченным.