На кухне остывает чай; я наливаю ей, потому что она уже дважды берётся за пустую чашку. Эдна признаёт, что прежде ждала от нашей проверки совсем другого. Она видела, как прежняя Элара сердилась по-настоящему. Я не возражаю. Из-за этого было легко поверить, будто страх детей всё объяснял, а не подсказывал искать причину, от которой им становилось больно. Я ставлю перед ней воду вместо остывшего чая и спрашиваю, вспоминает ли она сейчас какой-нибудь отдельный день, не вписывающийся в её прежнюю уверенность.

Эдна вспоминает день, когда починила Мирину цепочку. Девочка несколько часов разговаривала с мачехой спокойно, а няня порадовалась и решила, что трудная полоса проходит. После ремонта всё вернулось. В тот вечер она заметила только ссору. Рассказывая, она всё время смотрит в сторону двери и наконец спрашивает, говорил ли Риан, что станет с человеком, который помог тому, кто менял медальоны, если помогший не знал, что делает. Я не даю обещания от его имени. Отвечаю, что сначала нужно узнать, какие именно действия и чьи решения привели к боли. Она успевает вдохнуть, словно собирается продолжить.

Из коридора в кухню заглядывает Илан. Он ищет пропавшего коня на платке и обнаруживает его в руках няни. Эдна приседает, протягивает платок, но мальчик прежде поворачивается ко мне: обещала ли я закончить с ним картинку? Я отвечаю, что приду после разговора. Он кивает и убегает, не попросив Эдну проводить его обратно. Она следит, пока он не скроется за углом. Когда я снова спрашиваю о том дне, няня складывает платок уже пустыми руками.

— Вы не знаете, как всё началось, — говорит она. Мне хочется немедленно позвать Риана. Вместо этого я закрываю дверь кухни, чтобы Эдна могла договорить без детских шагов за спиной. Но она пугается даже этой возможности. Объясняет, что имела в виду начало ссор после свадьбы; она тогда часто была в детской и не всё видела. Я слышала в её первом ответе другое и предлагаю поговорить с Рианом вместе, если ей трудно одной. Эдна отказывается сейчас. Просит ещё немного времени и выходит, оставив на столе нетронутую чашку. Я не могу решить за неё, что она собиралась сказать. Могу только сообщить Риану её слова точно, не добавляя собственного обвинения.

Глава 30 Я хотела их защитить

Риан выслушивает меня, положив список в закрытый ящик. Я повторяю слова Эдны про начало истории и её вопрос о человеке, который мог помочь, не зная последствий. От себя добавляю только, что она попросила времени. Он спрашивает, не обещала ли я ей молчать. Нет. Я предложила прийти к нему вместе. Риан встаёт, но не идёт сразу искать няню: за окном уже гаснет свет, дети готовятся ко сну, и требовать признания у их двери было бы худшим способом их защитить.

— Завтра поговорю с ней ещё раз, — решает он. — Если она знает что-то опасное для Миры и Илана, ждать мы больше не можем.

Я прошу его не начинать с обвинения. В кухне Эдна казалась человеком, который сомневается в собственной памяти; одно неверное слово позволит ей снова спрятаться за давней уверенностью. Риан отвечает, что доверял ей уход за детьми даже в дни, когда не доверял своей жене. Ему не нужно напоминать, какой ценой это доверие может обернуться. Мы договариваемся об утреннем разговоре в кабинете, без детей и слуг, и поднимаемся наверх вместе.

В детской Мира показывает Риану мамину пометку на полях книги: пять ног у книжной лошади нарисованы нарочно. Он смеётся, стараясь не разбудить Илана. Эдна поправляет мальчику покрывало и смотрит на меня; при детях о завтрашнем разговоре я не напоминаю. На вопрос, помочь ли ей с лампой, она отвечает привычным «справлюсь», но зажигает её только со второй попытки.

Утром я спускаюсь за письмом, которое Риан велел отправить старому мастеру. Нужно спросить, может ли он осмотреть шнурок Илана и другие вещи без детей. У ворот стоит карета Селесты. Та разговаривает с дворецким у ступеней, держа перчатки в руке. Он не пускает её к детям и посылает узнать, примет ли Риан гостью. Я остаюсь в прихожей, пока Лисса относит письмо кучеру, и слышу, как Селеста спрашивает, не собирается ли Эдна совсем перестать с ней говорить после вчерашнего визита родни.

Я напоминаю, что Эдна занята детьми. Селеста не спорит, только возвращается к карете за папкой с бумагами сестры. С порога видно овальную брошь под её воротником; цветок за стеклом потускнел, но она всё равно бережно придерживает застёжку. Вчера Мира оставила материнскую книгу на общей полке. Сегодня тётя снова привезла что-то материнское, и я сообщаю, что любые вещи сначала увидит Риан. Селеста отвечает, что понимает правило. Папку она оставляет при себе.

Риан принимает её в малой гостиной. Я сажусь неподалёку, потому что её вопросы касаются детей, а он не просит меня уйти. Селеста говорит, что уезжает на время: после вчерашнего разговора при родственниках детям, вероятно, спокойнее будет без её частых приездов. Мира не побежала к ней прощаться; она не хочет навязываться. Папку, объясняет, можно оставить взрослым для осмотра, если дети захотят читать письма матери позднее. Риан благодарит за то, что она больше не несёт свёрток прямо в детскую, но просит пока не оставлять даже письма. После истории с вырванной страницей происхождение каждого листа важно.

Селеста удерживает папку на коленях. Её обида кажется искренней, и я на минуту понимаю, как Эдна могла принять эту женщину за единственную, кто хранит связь детей с их матерью. Я спрашиваю, собирается ли она попрощаться с племянниками сейчас, в присутствии Риана. Она смотрит в сторону лестницы, откуда слышны шаги няни, и отвечает, что после вчерашнего не будет просить детей выбирать между взрослыми. Если Мира пожелает, можно передать ей приглашение на прощание. Риан говорит, что не станет передавать от чужого имени просьбу, которая заставит дочь снова чувствовать себя ответственной. Он сам спросит, хочет ли она разговора, когда поймёт, где и с кем он состоится.

После ухода Селесты мы зовём Эдну. Та уже знает о карете: дворецкий встретил её на лестнице. Риан спрашивает о щётке ещё раз и даёт ей время ответить, не раскладывая на столе список. Эдна рассказывает, что после свадьбы часто убирала детскую сама; новая жена тогда иногда приходила играть, а иногда раздражалась из-за мелочей. Я возражаю, когда она пытается связать эти вспышки с тем, как дети позже начали слышать угрозы: ни один взрослый не вправе считать боль от прикосновения доказательством чужого характера. Она признаёт, что теперь видит это иначе. Но о том, была ли щётка у кого-то вне спальни, снова говорит лишь «не помню».

Риан не требует назвать человека по догадке. Он ставит перед няней пустую коробку от материнских вещей и просит рассказать весь путь вырванной страницы. Эдна говорит правду в пределах того, что уже знает семья: Селеста передала ей коробку, она её приняла и не перебирала каждый рисунок до того, как Мира нашла лист. Откуда он там взялся, ответить не может. Когда Риан спрашивает, почему она нарушила его запрет после истории с медальонами, Эдна неожиданно сердится: на письмах была рука матери детей, и она думала, что спасает хоть что-нибудь от бесконечных подозрений. Потом сникает и шепчет, что после этих подозрений дети наконец перестали бояться. Она сама видела.

Я прошу назвать, что изменилось для неё в тот день, когда Илан впервые без боли взял меня за руку. Эдна поднимает взгляд, и мне кажется, что сейчас она ответит на вчерашний вопрос. Но дверь гостиной приоткрывается: Лисса пришла спросить, в какой комнате накрывать завтрак. Риан просит её подождать в коридоре. Эдна пользуется паузой, чтобы собрать пальцами крошки у края коробки, и снова повторяет, что хотела защитить детей. От чего именно — не договаривает. Риан назначает разговор на время после их завтрака, когда никто не сможет прервать его поручением. Она соглашается.

В коридоре Эдна просит не смотреть на неё так, будто уже вынесен приговор. Я отвечаю: если она знает об опасности для детей, ждать удобной минуты нельзя. Она обещает прийти к Риану после завтрака и поднимается к Мире, услышав её шаги.