Следующая запись касается брака. «Я больше не позволю детям разрушать мой брак». Мне приходится читать её дважды: не потому, что буквы неразборчивы, а потому, что слова превращают десятилетнюю девочку и шестилетнего мальчика в соперников взрослой женщины. Мира перехватывает тетрадь, чтобы видеть самой. Я позволила бы ей остановиться здесь, но она спрашивает, есть ли ещё хуже. Между страницами остаются резкие заметки про «упрямство» Илана и «притворство» Миры, а потом почти пустой лист, вырванная середина. Что было на исчезнувшей странице, мы не знаем.

— Это из-за медальонов она так написала? — спрашивает Мира. Я не отвечаю «да» вместо женщины, которой больше нет. Поводом стали искажённые слова и боль, но злость и поступки принадлежали ей. Она кричала на них, унижала, закрывала дверь, хватала Миру; Риан видел часть этого и запретил некоторые встречи. Медальоны объясняют, почему дети слышали угрозу, когда прозвучала просьба, и почему прикосновение причиняло боль. Они не стирают ни одного поступка.

Риан отодвигает книгу к себе. Он добавляет, что сказал жене: нельзя обвинять детей в разрушении брака, за брак отвечает он. Мира удивляется, что он тогда возразил. У неё была другая картина: взрослые ссорятся из-за неё за закрытой дверью, и утром она виновата в том, что дом опять недоволен. Я спрашиваю, что она помнит о запертой детской. Она отвечает, что Илан стучал, а она держала его за плечи, потому что не могла открыть замок изнутри. Никто не обязан рассказывать это второй раз, чтобы ему поверили; я закрываю тетрадь, но не убираю её со стола.

Мира сердится на меня, когда я говорю, что не стану просить прощения за чужое намерение, которого не помню. Её злость справедлива: для неё лицо и руки той женщины те же. Я объясняю точнее: я прошу прощения за то, что сегодня могла заставить её снова доказывать свой страх, и признаю, что прежняя Элара заперла их на самом деле. От ребёнка мне не нужна ответная милость. Девочка проводит пальцем по месту, где у неё под воротом всегда лежал медальон. Она не спрашивает, отчего я стала другой; пока ей достаточно понимать, что ей не запрещают помнить.

Из детской доносится голос Илана. Он зовёт отца посмотреть, как лошадь якобы взлетает со стола. Риан встаёт, но ждёт, не хочет ли Мира закончить разговор без него. Она просит забрать книгу на ночь, чтобы потом прочитать продолжение. Я спрашиваю, уверена ли она: там есть ещё записи, которые могут ранить, и страницу могли вырвать не случайно. Мира говорит, что не будет читать одна; попросит Эдну посидеть рядом. Риан разрешает взять тетрадь, а мне оставляет её копии, сделанные раньше. Я замечаю, как аккуратно девочка берёт книгу за корешок: бумага, которая прежде помогла ей отличить сказанное от услышанного, теперь хранит злость женщины, чьё лицо у меня.

В коридоре она догоняет отца и спрашивает то, чего я ждала. Если женщина могла заметить действие медальона только перед падением, почему не остановилась раньше, когда начала писать? Риан не знает. Я говорю, что можно понимать чужой страх и всё равно убеждать себя, будто тебя обманывают; прежняя Элара оставила нам собственные слова об этом. Дочь смотрит на меня с недоверием к простоте ответа. Я не ищу последнего оправдания и не обещаю ей, что дальше в книге найдётся объяснение, которое всё исправит.

Эдна встречает нас у двери детской. Илан зовёт сестру сначала смотреть лошадь; та кладёт тетрадь на верхнюю полку, куда он пока не достанет, и идёт к столу. Я остаюсь у порога. Ещё вчера, получив согласие Миры коснуться моей руки, я почти поверила, что достаточно снять цепочку. Теперь вижу, как она встаёт между братом и книгой, чтобы он не увидел написанного, пока не готова сама ему объяснить. Защитить его от слов прежней Элары ей приходится и без медальона.

Глава 20 Волосы

Утром Мира сама приносит тетрадь отцу. Эдна действительно сидела с ней, пока девочка читала, но недостающая страница ниоткуда не появилась. Илан спросил, почему сестра так поздно не спала, и она сказала ему, что разбиралась со старыми записями. Он не потребовал подробностей. Теперь оба стоят у дверей кабинета, когда Риан достаёт шкатулку: обещание показать им, кому и зачем отдаёт медальоны, он исполняет прежде поездки.

Старый мастер живёт в городе неподалёку. Риан рассказывает детям, что тот уже работал с этими вещами, когда их мать была жива. Осмотр может потребовать открыть задние крышки, но портреты и цепочки останутся при нём, и он вернёт вещи домой. Мира просит перечислить всё, что обнаружат; Илан требует, чтобы мастер не выбрасывал даже сломанную застёжку. Риан обещает. Я слышу в их просьбах не только тоску по подарку, но и желание больше не получать готовых ответов после разговоров за закрытой дверью.

Мы едем вдвоём с Рианом. Дорога после дождя мягкая, колёса иногда вязнут у обочины. Он несёт шкатулку сам; я беру письмо матери, копию и квитанцию о ремонте. Перед отъездом Селеста прислала записку, спрашивая, может ли присутствовать при осмотре. Риан ответил, что сообщит результат, но детей к ней сейчас не приведёт. Я не знаю, обидит ли её эта граница или заставит сказать то, чего она вчера не сказала. Пока перед нами лишь вещи, которые можно открыть, и дети, ожидающие дома.

В мастерской пахнет нагретым металлом и сухим клеем. Мастер сперва смотрит не на письмо, а на портрет в Мирином медальоне. Помнит, как мать детей приносила обе оправы: боялась, что стекло выпадет из старой оправы, и смеялась над собственной тревогой. Я переспрашиваю, были ли внутри портреты и тогда. Он подтверждает: портреты снаружи украшений, за стеклом, задние крышки закрывались плотно. Прошу не строить предположений по памяти, пока он не откроет вещь; мне самой хочется зацепиться за любую подробность о женщине, которую дети помнят с любовью.

Мастер кладёт первый медальон на мягкую ткань и снимает крышку тонким ножом. Риан наклоняется ближе; я остаюсь напротив, чтобы видеть не только находку, но и его реакцию. Металл поддаётся после тихого щелчка. Старик поднимает крышку, осторожно разворачивает тонкий слой под портретом и хмурится. «Этого здесь раньше не было», — говорит он прежде, чем коснуться предмета. Он показывает нам узкую серебряную пластинку. Под ней спрятаны несколько волос, скрученных вместе и удержанных каплей воска.

Риан спрашивает, уверен ли он в прежнем виде. Мастер приносит старый журнал работы: в нём зарисованы обе оправы, включая обратную сторону, отмечено, что портрет лежит непосредственно под стеклом. О дополнительной пластине записи нет. Старик указывает на царапину у края крышки, которой не было, когда он в последний раз её закрывал. Я не позволяю себе называть время вмешательства: позже украшения чинили и другие руки, а мы пока не знаем, кто именно открывал крышку.

Во втором медальоне оказывается то же самое. Я прошу мастера не смешивать содержимое, и он раскладывает две находки на отдельных листах, подписав имена детей по подсказке Риана. Волос совсем немного; ни одной целой пряди. Риан неожиданно спрашивает, можно ли определить, кому они принадлежали. Мастер отвечает, что по одной длине и цвету — нет, а действие вложенной вещи можно понять без имени. Кто-то использовал волосы женщины, рядом с которой детей хотели напугать. Слова её для них менялись, прикосновения болели. Старик говорит об этом простыми словами, не заставляя нас изучать устройство оберега.

— Почему после её падения ничего не изменилось? — спрашивает Риан. Он не смотрит на меня, но я понимаю, о чём он: после пробуждения я произносила совсем другие слова, а медальоны всё равно делали из них угрозы. Мастер прижимает листы, чтобы сквозняк не унёс волоски. «Волосы-то остались те же», — отвечает он. У меня холодеют пальцы. В этом теле чужая для детей душа, но прядь прежней Элары до сих пор узнаваема для порчи. Мастер не знает этого и не заметил, что его обычное объяснение отвечает на вопрос, который мы с Рианом ещё не произнесли.

Я прошу показать, как именно лежала пластина. Мастер возвращает её на край оправы, не закрывая медальон. Даже если ремонтировали цепочку, вскрывать для этого крышку не требовалось; однако человек, которому доверили вещь, мог сделать это незаметно. Селеста честно назвала ремонт и привезла квитанцию. Я не превращаю совпадение во вину: у того, кто получил медальон после ремонта, тоже были дни и месяцы для вмешательства. Мастер осматривает воск и говорит лишь, что он обычный, такой есть в домах и мастерских. Лишних выводов он не даёт.