К обеду крыло держится, хотя место разрыва видно вблизи. Мира оставляет записку у меня и просит принести хлеб. Мы едим за общим столом; от красок пахнет чуть резче, чем от горячего хлеба. Илан придумывает для своей лошади бумажного всадника, которого никак не удаётся усадить между шестой ногой и крылом. Сестра отодвигает коня от своего листа, потом показывает, как согнуть седло. Новое перо на её крыле оказывается длиннее старого; она не стирает его. Я не слежу за каждым движением брата: если он возьмёт её кисть без спроса, она сама умеет сказать «нет». Риан заходит принести письма от управляющего и задерживается у рисунков. Мира показывает ему первый, помятый вариант прежде исправленного. Он не хвалит поспешно: замечает, что на новом крыле появились перья, которых не было утром. Девочка впервые за день рассказывает о своей работе вслух.

Позднее Илан переносит коня на пол, где собирается устроить ему стойло из книг. Он спрашивает у Миры ленту для уздечки. Она говорит, что своей красной не отдаст, но у Элары должна лежать другая, от подарочной коробки. Я перебираю коробку с обрезками возле стола. В ней есть зелёная, синяя и короткий красный кусок, которого хватит на одну лошадиную голову. Мальчик уже устроил стойло и не видит, как я развязываю старый узел. Он зовёт, занятый игрушкой:

— Мам, где моя красная лента? — Я поднимаю глаза. Илан тоже поднимает, словно только сейчас услышал собственное слово. Он смотрит то на меня, то на сестру. Мира не подсказывает ему, что делать; у неё под пальцами ещё сохнет краска. Я показываю ленту и отвечаю, что она была в коробке, а теперь у меня. Мальчик подходит, берёт её за кончик и уходит обратно к стойлу. Он не просит меня забыть сказанное. Я не превращаю случайное обращение в событие, которое нужно обсуждать при всех.

Риан садится рядом со мной после того, как дети переносят коня к окну. Он слышал слово; я замечаю по тому, как он заговорил о письмах управляющего только через несколько минут. Я кладу перед ним список дров и спрашиваю о зимнем запасе, чтобы не смотреть вслед Илану каждую секунду. Риан отвечает подробно, словно сам рад заняться обыкновенными числами. В коридоре Мира предупреждает брата, что он тащит ленту по пыльному полу. Они спорят и потом вместе стучат крышкой сундука. От его прежнего испуганного взгляда у часовни прошло несколько месяцев; одной случайной фразой нельзя требовать от мальчика подтвердить перемену снова.

Илан возвращается, когда я уже складываю бумагу со стола. Он принёс коня без ленты: узел не держится на шее. Останавливается в дверях, где когда-то боялся моего шага, и ждёт, пока я замечу его сама. Я спрашиваю, нужна ли ему помощь завязать покрепче. Он кивает, но прежде чем подойти, произносит уже нарочно и отчётливо: «Мам». Голос у него спокойный; он проверяет не магию украшения и не мою реакцию перед отцом. Я отвечаю «иди сюда» и беру ленту, которую он протягивает мне вместе с игрушкой. Ему важно, чтобы конь не потерял уздечку. Пока я завязываю узел, он показывает, куда должна смотреть голова лошади, и терпеливо ждёт, когда я перестану путаться в шести ногах.

Эпилог 2. Я вас люблю

Через год после нашей свадьбы я всё ещё нахожу Мирины записки в неожиданных местах. На прошлой неделе одна лежала под моей чашкой: «Не надо идти за мной, я просто устала от гостей». Я оставила ей чай у двери и ушла. Вчера она сама пришла с вопросом о том, как хранить письма матери, чтобы чернила не выцветали. Сегодня записки нет.

Мира сидит со мной в комнате для белья, перебирает маленькие рубашки, которые прислали родственники Риана к рождению ребёнка. Она разглаживает каждую так осторожно, словно тонкую ткань нельзя дважды сложить по одному месту.

Я попросила её помочь не потому, что будущему малышу нужны именно Мирины руки. Мне неудобно долго стоять, а она любит решать, какие вещи положить в ящик, когда знает, что у неё есть право отказаться. Илан несколько минут назад утащил совсем маленький чулок: собирается примерить на голову лошади, выросшей за год до невероятного количества ног.

Мы договорились вернуть чулок к вечеру. Мира слышала разговор и лишь покачала головой, будто младенцу предстоит жить в комнате с двумя детьми, которые никак не научатся беречь его одежду.

Она выбирает рубашку с зелёной тесьмой и спрашивает, куда поставить ящик после рождения. Я показываю место у окна нашей комнаты; по ночам там будет удобно брать чистые вещи. Мира предлагает вторую полку в детской, но не для малыша:

Илан снова оставил на полу бумагу, и младенец когда-нибудь доберётся до неё. Я соглашаюсь, что сначала нужно убрать краски повыше. Девочка улыбается, потом складывает зелёную рубашку пополам и вдруг откладывает её отдельно от остальных. По этой привычке я знаю, что она хочет спросить о чём-то более трудном, чем расположение полок.

— Когда малыш родится, мы всё равно будем вашими? — спрашивает она. Я перестаю завязывать тесёмку на ящике. Ей десять было, когда она впервые принесла мне записку «Я вам не верю»; теперь она взрослее, но страх не исчезает навсегда только потому, что целый год мы прожили спокойно. Я отвечаю, что конечно будут. Мира нахмуривается. «Очень короткий ответ», — говорит она и тянет ко мне зелёную рубашку, как будто просит положить слово рядом с ней. Я беру вещь, стараясь не ответить готовой красивой речью вместо того, что она спросила.

— Хорошо. Будете. Даже когда станете взрослыми и начнёте мне рассказывать, что сами лучше всё знаете, — говорю я. Мира собирается возразить, что уже сейчас знает, где нельзя ставить колыбель: зимой у окна сквозит. Я признаю, что она права насчёт окна; ящик с одеждой можно передвинуть, а колыбель поставить у внутренней стены. Это не меняет ответа. Девочка расправляет тесьму и спрашивает, будет ли у малыша своё место за общим столом, когда он подрастёт. Да; как и у неё, и у Илана. У каждого своё место, хотя иногда кто-то садится на чужой стул, когда торопится к завтраку.

Илан появляется раньше, чем мы заканчиваем. На морде лошади красуется чулок, натянутый до ушей; под ним торчат две бумажные косицы. Мальчик спрашивает, почему мы передвигаем будущую колыбель, если её ещё не привезли. Мира говорит, что это взрослый разговор о сквозняке. Он тут же берёт слово «взрослый» на себя: если ребёнок будет плакать ночью, его лошадь сможет стоять у двери и караулить.

Я спрашиваю, что лошадь сделает, если плач разбудит его самого. Илан отвечает, что тогда позовёт папу, потому что папа быстрее ходит в темноте. Мира заявляет, что он даже чулок с коня снять без посторонней помощи не сумеет. Мальчик упирается и снимает его, зацепив бумажное ухо; они вдвоём ищут клей, который лежит на полке прямо перед ним.

Риан встречает нас в коридоре с книгой матери детей. Илан просил его прочитать вслух тот эпизод, где впервые встретилась пятиногая лошадь, и Риан нашёл её старую пометку на полях. Он видит зелёную рубашку у меня в руках и спрашивает, не тяжело ли мне носить ящик.

Мира отвечает, что ящик остался в комнате, а мы решили только, куда его поставить. Она рассказывает ему о сквозняке сама, не упоминая своего вопроса. Я не делаю из этого тайны между нами; просто позволяю ей решать, когда говорить отцу о страхе, который уже смогла назвать мне. Риан кладёт книгу на общую полку возле портрета первой жены. Мира проверяет, не заложила ли страницу тканевая закладка, и только потом идёт за братом к завтраку.

У двери столовой дети выбирают, кто где сядет, когда Лисса закончит накрывать. Илан хочет место у окна; Риан просит его не тащить туда стул, потому что утром от рамы тянет холодом. Мира уже пристроилась между ними с маминой книгой.

Я прошу оставить мне место у двери: сегодня мне легче садиться с этой стороны. Мальчик убирает со стула коня и уносит его в соседнюю комнату, пока Лисса ставит чашки. Оттуда доносится спор о том, кто найдёт нужную страницу быстрее. Я вспоминаю об открытом ящике с маленькими рубашками и иду закрыть его, прежде чем Илан придумает ещё одно применение чулкам.