Мы с Иланом спорим о том, бывает ли у лошади такая длинная грива. Он настаивает, что это драконья лошадь и ей дозволено больше обычного; Мира, не отрываясь от книги, поправляет, что драконьих лошадей никто из них не видел. Мальчик объявляет, что именно поэтому может нарисовать её какой угодно. Я смеюсь вместе с ним, но, когда поворачиваюсь к Мире, вижу, как она пытается улыбнуться и снова смотрит в книгу. Утром вчерашнего дня она дважды надевала медальон ради нас. Сегодня ей не нужно доказывать ничего, кроме права молчать.

После обеда Эдна предлагает прогулку. Риан ушёл разговаривать с лекарем о мастере, но детям обещал вернуться до сумерек. Илан забегает вперёд по коридору, забыв про ступень, на которой недавно поскользнулся. Я подаю голос, чтобы он держался перил, и сама останавливаюсь на площадке. Он действительно берётся за перила; потом поворачивается и спрашивает, сердита ли я из-за того, что он бегал. Я отвечаю: испугалась за него, но не сержусь. Он повторяет «испугалась», пробует слово на слух и спускается медленнее. Эдна, идущая за Мирой, замечает, что впервые он не попытался выяснить настроение по её лицу, прежде чем спросить меня.

В саду у дорожки лежат мокрые листья. Мира просит взять ленту, чтобы подвязать волосы, и Эдна приносит её из комнаты. Девочка завязывает волосы сама, слишком туго; я вспоминаю, как прежняя Элара когда-то расчёсывала её без боли, и не предлагаю помочь. Вместо этого спрашиваю, какая книга лежала у неё на подоконнике. Мира рассказывает о путешественнице, которая не умела разговаривать с птицами и всё равно пыталась понять их по привычкам. Я интересуюсь, закончила ли та рассказ; девочка говорит, что ещё не дочитала и не хочет подсказок. Этот крошечный отказ не нужно заслуживать и объяснять. Я обещаю не подсказывать, хотя сама книги не знаю.

Илан убегает к низкой ограде, где застрял его деревянный обруч. Я собираюсь помочь, но Мира уже делает шаг за братом. Он успевает достать обруч палкой и бежит обратно с победным видом. Пока Эдна проверяет, не испачкал ли он рукава, Мира оказывается рядом. Она смотрит, как я держу книгу, которую она оставила на скамье, и несколько секунд не решается забрать её из моей руки. Я кладу том на сухой край доски. Она касается моей ладони поверх обложки, так легко, что могла бы сказать, будто просто взяла книгу. Я не оборачиваю пальцы вокруг её руки. Через несколько секунд она отходит к Эдне, спрятав книгу под мышкой.

Вечером Риан заходит в маленькую гостиную, когда я вытираю с рукава пятно красной краски. Он обещал детям вернуться до сумерек и успел: Илан встретил его у двери с лошадью. Теперь мальчик спорит с ним о том, может ли животное летать, и этот шум слышен даже через коридор. Риан закрывает дверь не до конца, чтобы если дети его позовут, он услышал. Я спрашиваю о мастере; он договорился о встрече, но предлагает сначала поговорить о том, что произошло сегодня. Я принимаю предложение и убираю окрашенную тряпку с края кресла.

Он видел, как Мира при его шаге в саду убрала руку от моего рукава. Полагает, что при нём она боится показать перемену. Я возражаю: вчера девочка держала мою ладонь при всех, а сегодня прикоснулась лишь на миг, когда захотела сама. Её страх не подчиняется часам и чужому взгляду. Риан признаёт, что поспешил угадать за дочь. Он долго не садится; его раздражает не моё возражение, а собственная привычка снова искать простой ответ. Я ставлю перед ним чашку чая, которую он обычно оставляет остывать. Теперь знаю эту привычку, хотя недавно не знала, где в доме кухня.

— Я верил детям, — говорит он, пока чай остывает. — И за это не собираюсь просить прощения.

Я отвечаю, что не прошу. Тогда он напоминает о запертой двери и Мириной цепочке: с украшениями или без, её хватали по-настоящему. Я отодвигаю чашку, прежде чем рукав заденет её, и признаю это без оговорки. Мне неприятно, что Риану приходится напоминать, но ещё неприятнее было бы услышать от него, будто снятая цепочка возвращает детям те месяцы. Он наконец садится и спрашивает, какую проверку должен был устроить раньше. Я говорю: дать лекарю осмотреть сами медальоны. Он признаёт, что боялся отнять у детей последнюю мамину вещь, и всё же дети жили с этой вещью на шее, когда им было больно.

— Завтра они должны знать, куда ты её понесёшь, — говорю я. — И кто станет открывать крышки. Илан спросит раньше, чем ты выйдешь за дверь.

Риан тянется к остывшему чаю и только теперь замечает пятно краски на моём рукаве. Я рассказываю про лошадь с двумя ушами, одно из которых держится на клее. Он говорит, что сын уже показывал её ему. Из коридора доносится топот: Илан действительно заглядывает внутрь, уловив слова об украшениях, и спрашивает, не отдадим ли мы их навсегда. Отец сажает его рядом, показывает записанное имя мастера и обещает вернуть медальоны домой. Мальчик предлагает оставить у отца в спальне рисунок лошади, чтобы напомнить об обещании. Риан берёт его. Мира стоит позади брата с книгой под мышкой. Она не подходит к моему креслу, но остаётся слушать, пока Илан просит отца показать, как именно мастер открывает крышку.

Глава 19 А заперла нас тоже порча?

Мира входит вслед за братом, хотя только что казалось, что останется в коридоре. Она кладёт книгу рядом с моим креслом, забирает у Риана рисунок лошади и отдаёт Илану: ему нужно отнести его к себе. Мальчик возражает, но сестра тихо говорит, что хочет поговорить с нами без него. Я уже знаю этот тон: если вмешаюсь и попрошу остаться, она просто унесёт вопрос обратно в детскую. Риан просит Эдну проводить сына. Илан идёт, получив обещание, что ему расскажут, если разговор будет о медальонах.

Мира не садится. За день она несколько раз убедилась, что при снятом украшении слышит именно произнесённое. Теперь она смотрит на дверь в коридор, ту самую, за которой когда-то стояла запертая детская, и спрашивает: если всё делали медальоны, кто тогда их запер? Мне хочется ответить прежде, чем Риан найдёт щадящие слова. Прежняя Элара закрыла дверь собственноручно. Обычная порча не заставляла её повернуть ключ. Я говорю это вслух, не прикрываясь тем, что сама не помню совершённого.

Мира наконец садится, но отодвигает стул от моего. Она спрашивает, почему я говорю «Элара», будто называю постороннюю. Я поправляюсь: так меня здесь зовут, и я отвечаю за то, что делаю сейчас. Я знаю о прежних поступках из её рассказов и тетради; не стану требовать, чтобы она считала запертую дверь выдумкой. Риан внимательно смотрит на меня. Я чувствую близость другого разговора, для которого сама ещё не нашла слов, но сегодня он не вправе заслонить Мирин вопрос.

В тетради есть начало той ссоры, не только оборванная последняя запись. Я спрашиваю, хочет ли девочка видеть написанное взрослой женщиной о ней и Илане. Мира просит показать, хотя пальцы у неё холодные и она то сжимает, то разжимает их на коленях. Риан выбирает страницы сам и передаёт ей книгу, не читая за неё вслух. Первая запись: «Я не понимаю, почему они слышат другое». Она сделана в то время, когда Элара ещё пыталась запоминать слова. На полях отмечено имя Миры и время разговора, будто женщина собиралась найти закономерность.

Мира ведёт по строчке пальцем. Ей трудно представить, что бывшая мачеха однажды тоже не знала, отчего между ними стена. Она спрашивает, кому Элара показала тетрадь. Риан признаёт: ему жена говорила, что дети искажают её слова, но он видел, как та кричала и как они прятались; тетрадь она ему тогда не дала. Он не собирается винить дочь за то, что взрослые не договорились. Я переворачиваю следующую страницу лишь после её кивка.

Позднее там появляется другая фраза: «Они специально это делают». Почерк меняется, нажим становится сильнее. Илан в этот день, судя по дате, просил отца не пускать Элару вечером к ним. Я не выдаю такую запись за объяснение порчи. Письменно обвинять детей во лжи было её собственным решением, когда она устала слышать их страх. Мира долго рассматривает страницу. Потом спрашивает, почему, если Элара считала их лжецами, отец не отвёз её из дома. Риан отвечает, что ограничивал встречи, вызывал лекаря и надеялся восстановить доверие, но теперь видит, что этого оказалось недостаточно. Девочка принимает ответ без благодарности.