— Мне не нужно решение сейчас, — говорит Риан. Он прислоняется к дверному косяку, оставляя проход свободным. Я отвечаю, что больше не могу откладывать его до следующей опасности: опасности нет. Он соглашается и не пытается придумать новую причину удержать меня возле детской. Я предлагаю осмотреть дом перед решением, чтобы не превращать его обещание в красивую бумагу. Риан велит приготовить карету, но не говорит, что поедет со мной. Только после моего вопроса спрашивает, хочу ли я его присутствия. Я хочу. По дороге он рассказывает, кто присматривает за домом и как отопить комнаты к холодам; молчит о том, насколько пусто будет его собственным комнатам без меня.

Дом небольшой, с окнами на яблоневый сад. Управляющая показывает кухню, где пахнет свежим хлебом, запас дров и спальню, в которой пока нет ничьих забытых платьев. На письменном столе лежат чистые листы, а в нижнем ящике забыли карандаш. Я проверяю, запирается ли ящик: ключ не подходит. Риан не отвечает вместо меня; пока я трогаю раму окна и прикидываю, куда поставить кресло, он разговаривает с ней внизу о дровах. В комнате нет ни одной вещи прежней Элары. Я ставлю карандаш на подоконник и начинаю думать, какие записи принесла бы сюда первой, кому показала бы дорогу из сада. За окнами кто-то развешивает бельё; чужой день продолжается, не ожидая моего решения.

По дороге назад я прошу остановиться у моста. Мне нужно пройтись: за полдня в новом доме я успела присвоить угол возле окна, а теперь снова еду туда, где дети оставляют рисунки на моём столе. Риан идёт рядом. Я говорю, что дом мне понравился, и он сразу спрашивает, когда везти сундук. «Я не просила его грузить», — отвечаю я резче, чем собиралась. Он прячет перчатки в карман, чтобы не мять их, и предлагает дождаться моего письма управляющей. Мне стыдно за тон; ему, кажется, за поспешный вопрос. Мы стоим у перил, пока мимо нас не проезжает телега, и только после этого возвращаемся к карете. Мне хочется сказать, что я выбрала его ещё в кабинете вчера. Но я не хочу принимать решение из благодарности за возможность уйти, пока не поняла, как мне жить с ним и с детьми без старого брака между нами.

Мы говорим об этом впервые без спешки. Если я останусь, Риан не сможет просто назвать меня прежней Эларой и считать, что наша свадьба когда-то состоялась. Он кивает: он уже однажды был мужем другой женщины в этом теле и не станет требовать от меня её согласия задним числом. Для прислуги и родственников всё ещё действует старое имя на бумагах, но в нашем доме он больше не собирается делать вид, что это решает мои чувства. Я спрашиваю, не испугает ли детей новый разговор о взрослых отношениях после стольких предыдущих. Он отвечает, что дети узнают только то, что касается их жизни: кто остаётся рядом и чего от них не требуют. Никто не будет просить Миру благословить наш выбор вместо нас.

Вечером я действительно начинаю собирать вещи. Не устраиваю прощальной сцены: складываю принадлежащие мне письма и платье, которое купила после пробуждения. Отдельно откладываю вещи прежней жены, о судьбе которых мы договоримся с Рианом; я не стану увозить их только потому, что когда-то проснулась среди них. Из детской приходит Мира за копией своей третьей записки. Она видит на кровати дорожный сундук и останавливается. Я говорю ей правду: Риан приготовил мне другое жильё, я могу там поселиться, но ещё не решила. Ей не нужно отвечать за меня и не нужно просить меня остаться.

Мира медленно ставит свою папку на стул. Она спрашивает, если я уеду, можно ли будет написать мне письмо. Я отвечаю, что адрес у неё будет, если она сама захочет; её записки принадлежат ей и от расстояния не станут обязательством. Девочка достаёт копию, ради которой пришла, но не уходит сразу. Она хочет знать, рассказал ли отец Илану. Пока нет, потому что решения нет. Мира соглашается, что говорить брату о возможности как о состоявшемся отъезде было бы нечестно. Потом просит меня не прятать от неё ответ, когда он появится. В этом просьбе нет приказа остаться. Я обещаю сказать ей первой вместе с отцом и даю вынести папку, когда она решает уйти.

Илан позже заходит без всяких взрослых сведений о сундуке. Он принёс мне рисунок: лошадь с крыльями и приклеенным ухом больше не помещается на листе. Мальчик замечает платье на кровати и спрашивает, зачем я его складываю. «Разбираю вещи», — отвечаю я; сейчас это правда. Он предлагает хранить рисунок у себя, пока я не освобожу стол. Не хватается за подол, не спрашивает, будут ли меня опять искать в чужих комнатах. Я позволяю ему отнести лист в детскую. Его лёгкость больнее просьбы не уходить, потому что я понимаю: он наконец поверил взрослому, который не должен исчезать без слова.

Риан находит меня у почти пустого сундука. Я говорю, что сегодня осмотрела дом и поблагодарила управляющую, но он и сам это видел. Вместо новых объяснений спрашиваю, где он хотел бы жить, если у нас когда-нибудь появится право выбирать место без прежних семейных комнат. Он отвечает не сразу. Детям нужен дом, где хранится память их матери, но мне он не предложит селиться только среди чужих вещей. Мы могли бы переделать одну из комнат вместе, оставить старые портреты там, где дети их любят, и иногда уезжать из владений вдвоём. Он не строит обещания от лица Миры и Илана. Я замечаю на его руке след от поводьев у часовни и впервые думаю о совместном завтрашнем дне, который не начинается с опасности.

Я закрываю сундук без замка и беру адрес. В дверях останавливаюсь, потому что привычка оставаться у порога всё ещё сильнее уверенности. Когда я вошла в это тело, я хотела свободы от чужого брака, чужих детей и мужчины, который видел во мне опасность. Дом за мостом дал бы мне то, чего я тогда просила, и мне он по-прежнему нравится. Если я сейчас пойду к Риану, это не обмен свободы на благодарность. Я убираю адрес обратно в карман и прохожу по коридору к его кабинету. Дверь приоткрыта; он не успел вернуться туда после нашего разговора. Я жду у окна, пока его шаги не появятся на лестнице.

Риан замечает незапертый сундук за моей спиной, когда мы поднимаемся к моей комнате вместе. Я говорю, что не хочу ехать в другой дом. Он начинает спрашивать о детях, и я останавливаю его до конца фразы. Я остаюсь, потому что люблю Миру и Илана такими, какими они сами позволили мне их узнать. Я поворачиваю адрес чистой стороной вверх и говорю Риану, что люблю его. Вспоминаю, как он не вошёл к Мире без её просьбы, и говорю ему об этом. Он не превращает воспоминание в доказательство, просто просит повторить последнее слово. Я повторяю.

Он садится на край кровати возле незапертого сундука. У него дрожит рука, когда он берёт мою, и я впервые вижу, сколько усилий стоило ему весь день говорить об отъезде так спокойно. Я наклоняюсь поцеловать его; он сначала смеётся мне в губы, потом спрашивает, не мешает ли платье, которое лежит между нами. Мы вместе убираем его в сундук. Из детской Илан зовёт Лиссу посмотреть на лошадь, и Риан ждёт, не позовут ли нас. На этот раз зовут не нас. Я открываю окно, выходящее в сад, а он остаётся рядом, придерживая раму, которая норовит захлопнуться. Адрес лежит на столе рядом с моими письмами.

Глава 38 Первый раз

После разговора у открытого окна проходит несколько недель. Утром Риан по-прежнему стучит в мою дверь, прежде чем войти; вечером иногда спрашивает, хочу ли я пройтись с ним, когда дети уже улеглись. Однажды приносит мне не цветы, а карандаш: тот, что я оставила на подоконнике отдельного дома. Управляющая нашла его, закрывая окна. Он мог бы отдать карандаш Лиссе, но сам доехал туда и привёз, заметив, как я ищу его среди других. Мне неловко из-за такой маленькой заботы, и я позволяю себе показать это: беру карандаш, целую Риана в щёку при открытой двери. Лисса проходит с бельём и не делает вид, будто в доме произошло невероятное.

Мы не скрываем от детей, что хотим быть вместе. Мира спрашивает, означает ли это возвращение к старой свадьбе, которую она рисовала когда-то. Риан отвечает, что та свадьба была с прежней Эларой. Её поступки и смерть останутся частью семейной истории, но согласия нынешней женщины никто тогда не спрашивал. Если мы решим пожениться, спрашивать нужно меня сейчас. Девочка переворачивает лист с рисунком той свадьбы: ей разрешено сохранить его, не называя сегодняшний день продолжением прежнего. Илану важнее другое — можно ли мне по-прежнему читать ему главу из маминой книги, если мы начнём ходить гулять вдвоём без него. Я отвечаю, что книгу он вправе приносить и когда мы вернёмся. Он обещает дождаться не всегда.