— Да, имела, — говорит Эдна. — Если бы вы забыли это записать, я сама напомнила бы. Мира весь тот день была со мной, когда Элара просила снять украшение.

Я замечаю, как после этих слов Селеста поворачивается к двери, будто дети могут стоять под ней и слышать. Риан поднимается, но Эдна объясняет, что оставила их с Лиссой у окна и пришла потому, что её вызвали. Мы не повторяем при ней подозрения в адрес кого-либо. На столе два конверта, расписание комнат и квитанция; связать волосы с рукой пока нечем. Эдна просит разрешения вернуть детям обычный распорядок после стольких разговоров. Я согласна: им не нужно проживать наше расследование каждый час.

Когда женщины уходят, Риан раскладывает имена на листе в том порядке, в каком они появлялись в спальне. Я останавливаю его на слове «могла»: в списке каждый мог войти, но это ещё не значит, что входил ради щётки. Он перечёркивает два вопросительных знака, добавляет место и время возле каждого имени. Я смотрю на свежую строку «Эдна» и вспоминаю её руку у Мириной застёжки в тот день, однако не превращаю заботу, которую видела своими глазами, в доказательство невиновности. Риан говорит, что не будет просить детей выбирать, кому из взрослых верить, пока не найдёт следа, кроме привычки заходить в комнату.

Он закрывает дверь кабинета, чтобы поговорить со мной без слуха из коридора. Я думаю, он вернётся к квитанции; вместо этого он ставит рядом с прежними листами образец моего сегодняшнего письма Мире. Наклон некоторых букв совсем другой, чем в тетради. Он ничего пока не спрашивает. Я хочу сказать, что после тяжёлого удара по голове меняется многое, и уже говорила так раньше. Но у него накопилось больше примеров, чем один почерк, а у меня — меньше спокойствия, чем он видел за завтраком.

Глава 22 Ты не она

Риан держит два листа на столе, давая мне самой увидеть разницу. Я закрываю за собой дверь до конца: дети играют с Лиссой в соседней комнате, и их голоса то слышны, то пропадают за поворотом коридора. Прежде я предложила бы ему не смотреть на кривые буквы и подождать, пока память вернётся. Сегодня я вижу старое письмо Элары в одном углу и своё в другом. Даже без чужой догадки буквы не складываются в одну руку. Я не сажусь, пока он не отводит листы от края стола.

— После падения можно писать иначе, — говорит он. Это не оправдание и не обвинение; он примеряет на слух ответ, который принимал сам. — Но ты раньше не спрашивала, где у нас детская библиотека. Ты помогала её устраивать.

Я возражаю, что потеря памяти бывает неровной. Он кивает, словно уже спорил с этим один ночью. Тогда почему я не узнаю Селесту, хотя та была у нас за неделю до моего падения? Почему теперь спрашиваю у Лиссы, какое обращение выбрать для его тёти и в какой части сада Мира любит сидеть? Я могу ответить на каждый вопрос отдельно: боль, забывчивость, осторожность после травмы. Вместе они образуют женщину, которая заново учится жить здесь, и он находится рядом достаточно долго, чтобы заметить.

Риан не приближается, пока я стою возле двери. Он рассказывает о разговоре, который произошёл между ним и прежней женой перед поездкой. Она считала, что Мира нарочно дразнит её; он просил не входить больше к детям без Эдны. Её последняя фраза была о том, что он пожалеет, если поставит детские выдумки выше брака. Мне она чужая. Не потому, что я добрая и не могла бы однажды сказать гадость, а потому, что я там не была. Я держу ладонь на дверной ручке и впервые позволяю этому различию стать видимым.

— Ты много раз возвращался к той ссоре, — говорю я. — Но я знаю о ней только из твоего рассказа. Иногда я отвечала так, будто вспоминала, чтобы не начинать объяснять всё заново.

Он отходит к окну. Похоже, этого признания он ждал меньше, чем любого другого. До сих пор мы говорили о том, что Элара делала с детьми, и я брала на себя повседневные последствия её поступков. Теперь я признаю, что даже воспоминание об этих поступках у меня чужое. Риан спрашивает, помню ли я хоть что-нибудь о нашей свадьбе. Я видела детский рисунок с лентами, слышала истории Эдны, изучила его лицо на семейных портретах. Если начну рассказывать подробности, он услышит не жену, а человека, который собирает её из свидетельств. Я говорю: не помню.

Он открывает тетрадь и просит посмотреть на даты. Несколько месяцев прежняя Элара записывала раздражение не только из-за медальонов: ей надоело ждать возвращения мужа, бояться его недоверия, спорить с его дочерью. Я читаю и чувствую непривычную жалость к женщине, которую так легко осудить целиком. Моя жалость не относится к запертой двери. Риан слышит, как я произношу её имя, когда речь идёт о прошлом, и спрашивает, зачем делаю это каждый раз. Я отвечаю, что так отделяю рассказанное мне от сделанного мной. Даже теперь это только часть ответа.

— Ты говоришь по-другому, — продолжает он. — Раньше, когда сердилась, переходила на имя и титул. Теперь забываешь титул даже при гостях. Я думал, это упрямство после травмы.

Я вспоминаю, как назвала его просто Рианом в присутствии лекаря, а потом долго искала глазами одобрения Лиссы. Он не поправил. Теперь он перечисляет ту же неловкость как ещё один знак. Я замечаю на краю письменного стола дужку Мириной чашки: её принесли утром для разговора о медальонах и так и не унесли. Прошу убрать её, прежде чем мы продолжим. Он делает это и спрашивает, почему мне важно, чтобы детская вещь не стояла между нами. Я отвечаю: потому что разговор теперь про меня, а Мира не просила участвовать в нём даже чашкой.

Риан ставит чашку в сторону. Он не пытается припугнуть меня властью над домом, хотя мог бы. Спрашивает, что случилось в те минуты после падения, когда лекарь решил, что я умираю. У меня перед глазами мокрый тротуар другой улицы и свет автомобиля; от этого воспоминания пальцы на ручке становятся влажными. Я не рассказываю его ещё. Говорю, что очнулась, ничего вокруг не узнала и боялась назвать чужое имя. Это истинно, хотя не полно. Он просит объяснить, откуда во мне знание о запертой двери, если я не помню свадьбы. Я напоминаю: мне рассказали дети, он и тетрадь. Он не спорит с фактами, только слышит разницу между знать и помнить.

У него есть ещё одно воспоминание, о котором Лисса не могла рассказать. В тот день, когда он отправился в поездку, Элара по привычке положила ему в дорожную сумку небольшую книгу; они спорили, станет ли он читать её в карете или снова оставит на дне. Вернувшись после письма Миры, Риан нашёл книгу нераскрытой. Он спрашивает, какую историю жена хотела ему показать. Мне неоткуда знать: я видела сумку после возвращения, но не трогала её. Я отвечаю, что не знаю названия. Он не называет его сам, словно наконец перестал устраивать незаметные экзамены женщине после болезни. Я спрашиваю, зачем эта история важна ему. Он отвечает: Элара тогда ещё ждала его домой, несмотря на ссоры. Ему неприятно, что теперь, вспоминая о ней, он одновременно думает о запертой детской.

Я могу сказать, что книга была подарком и что человек способен и заботиться, и причинять вред. Это не поможет ему понять, почему я ничего не помню о его отъезде. Поэтому лишь прошу не уничтожать её письма и вещи, даже если наше сегодняшнее объяснение окажется страшным. Когда Мира будет старше, у неё останутся не только отрывки злой тетради. Риан хочет возразить, что речь идёт о его жене и он не собирается ничего уничтожать. Но останавливается на слове «жене»: оно уже звучит для нас по-разному.

В коридоре Илан зовёт Миру посмотреть, куда улетела его лошадь. Мы оба замолкаем, пока их шаги проходят мимо. Я могла бы воспользоваться паузой и выйти. Риан не преграждает путь. От этого отступить труднее: если останусь, мне придётся перестать просить его верить объяснениям, которые сама уже не принимаю. Я выбираю сесть. Он опускается напротив и не берёт в руки ни письмо Элары, ни моё.

Я спрашиваю, допускает ли он, что человек после тяжёлой травмы может не быть похож на себя. Он отвечает, что лекарь предупреждал о переменах. Потому он не требовал от меня памяти немедленно. Но я узнаю детей через то, что они рассказывают обо мне, а не через общие привычки; боюсь прикоснуться к Мире как незнакомая женщина, которая должна спросить разрешения. И в моём страхе есть что-то честнее, чем в выученной роли жены. Я впервые вижу, что он заметил не только ошибки. Он заметил, как я каждый день спрашиваю, могу ли остаться в комнате.