Я выхожу следом за Рианом. Мира поднимается с нижней площадки, прижимая к себе папку с нашими записями. Илан замечает сестру и бросается ей навстречу. Он успевает одолеть несколько ступеней, прежде чем мокрая подошва соскальзывает с гладкого края. Под ним — ещё целый пролёт. Я стою ближе Риана и хватаю мальчика за предплечье, другой рукой цепляясь за перила. Его тянет вниз, у меня резко отзывается болью затылок, но он остаётся на ступеньке.

Илан кричит так, что я сразу разжимаю пальцы. Он отшатывается к стене и садится, прижав руку к груди. Я вижу на его коже только след от собственной хватки, который тут же бледнеет. Риан перепрыгивает через две ступени и опускается возле сына. Мне хочется объяснить, что ещё мгновение — и мальчик полетел бы вниз. Я сама видела его ногу над пустотой. Но он плачет сейчас от моего прикосновения, а не от возможного падения.

— Я отпустила, — говорю я, отступая наверх. Илан не слышит или не может ответить. Риан проверяет, не подвернулась ли у него нога, и просит шевельнуть пальцами. Мальчик послушно сжимает кулак, потом вновь разражается плачем, когда отец касается того места, за которое я его держала. Я уже собираюсь отойти совсем, чтобы он перестал видеть меня, но Мира остаётся на нижней площадке одна. Ей нужно обойти нас и подняться к брату, а она застыла с папкой в руках.

Эдна приносит сухую ткань для ступеней. Риан велит сначала закрыть опасный край ковром, потом поднять сына. Он не сердится на меня за то, что я его поймала; это даже труднее перенести. Ему приходится одновременно благодарить и утешать ребёнка, который кричит от моей руки. Я спускаюсь на площадку, пропуская Эдну с ковром. Мира сразу отходит ближе к перилам. Наши листы торчат из папки неровными уголками; она прижимает их локтем, будто потерять их теперь опаснее, чем уронить саму папку.

— Посмотри, — говорит Риан сыну, когда тот немного успокаивается. — Здесь не осталось раны. Ты можешь сказать мне, что именно заболело? Не обязательно сейчас. Я с тобой.

Илан вытирает нос рукавом. Он показывает на руку между локтем и запястьем и сердится, что отец всё ещё ищет там след. Отцовские пальцы не вызывают нового крика. Когда Эдна осторожно застёгивает мальчику манжету, он тоже позволяет. Я опускаю глаза на собственную ладонь: никаких колец, острой застёжки или ногтей, которыми я могла бы оцарапать его сквозь рукав. Ушиб после падения так быстро не прошёл бы.

— От неё жжёт, — выговаривает он наконец. — Даже когда она держит недолго. Папа, я правда не упал, я знаю. Но больно было по-настоящему.

— Я тебе верю. — Риан поднимает его, не прося ещё раз показывать руку. Илан утыкается лицом ему в шею. Мира стоит так тихо, что я чуть не пропускаю её слова:

— Мне тоже больно, когда вы меня трогаете.

Она обращается ко мне. Не обвиняет и не оправдывает. Только чуть сильнее прижимает папку к боку, чтобы занять руки. Риан останавливается посреди лестницы. Прежде он уже вызывал лекаря из-за этого, а сегодня своими глазами видел, как его сын сначала повис на моей руке, а потом закричал. Мира не может знать, как страшно для меня слышать её признание именно после нашего разговора о другом голосе. Я заставляю себя не подходить к ней и спрашиваю, было ли так с первого раза.

— Нет. — Она смотрит на Илана, потом на меня. — Раньше вы заплетали мне волосы. Тогда не болело. После… я не помню, после чего. Я сказала папе, а вы рассердились. Потом старалась не попадаться вам под руку.

Я вспоминаю, как прежняя Элара хватала её за плечи. Девочке было больно от самого касания, а женщина, не видя следов и не веря ей, сжимала крепче. Ни одна возможная причина этой боли не делает тот поступок меньше. Я пишу Мире на чистом поле своего листа, что не стану к ней прикасаться, пока она сама не попросит. Эдна принимает бумагу, чтобы передать позже. Мира следит за моей рукой, но не тянется к письму: на лестнице у неё сейчас есть брат.

Риан отправляет слугу за лекарем немедленно. Пока ждём, Эдна приносит воду и предлагает перевести Илана в детскую. Мальчик не хочет идти мимо меня, поэтому я остаюсь у окна наверху. Через открытые двери слышно, как Риан рассказывает ему о мокрой ступеньке: упасть он мог, испугался тоже, однако это не объясняет боли в руке. Илан терпеть не может, когда взрослые долго говорят о нём в его присутствии, и просит принести лошадь с рисунка. Эдна возвращается за ней в сад. Этот маленький приказ помогает ему успокоиться больше всех наших объяснений.

Лекарь приходит с дорожной сумкой. Риан рассказывает, где я держала мальчика и как быстро отпустила; не добавляет ничего о своём впечатлении, пока врач не осмотрит руку. Илан терпеливо выносит осмотр, хотя косится на дверь, где стою я. Лекарь не находит ни ожога, ни ушиба, ни повреждения кожи. Он спрашивает, осталось ли жжение теперь. Мальчик отвечает, что нет, а потом вскидывает подбородок: исчезнувшая боль не означает, что он её придумал.

— Я не сказал этого, — отвечает лекарь. Он пробует ощупать место ещё раз с разрешения Илана и подзывает Риана, чтобы тот убедился сам. — У дочери прежде тоже не было следов. Я искал на коже, потому что она жаловалась на боль после чужого прикосновения. Возможно, мы проверяли не то.

— Два ребёнка жалуются на мою руку, — говорю я с порога. — Риан и Эдна прикасались к Илану только что, и он не закричал. Что бывает у них обоих, когда меня рядом нет?

Лекарь смотрит не на меня, а на Риана: прежде чем перечислять догадки, ему нужно понять, готовы ли мы их проверять без новых испытаний над детьми. Риан сам велит назвать всё, что может иметь значение. Врач спрашивает об одежде, которую им шьют из одной ткани, об общей еде, о подарках и вещах, которые носят день за днём. Он не предлагает снова дать мне схватить Илана для сравнения. За это мне хочется поблагодарить его при всех, но мальчик и так слышит слишком много взрослого разговора.

Мира медленно достаёт из папки один из листов. На нём рядом стоят мои спокойные слова и угроза, которую она услышала. Врач читает обе строки и просит её объяснить, как это получилось. Она отвечает сама, не ожидая, пока отец назовёт за неё правильную версию. Риан не перебивает. Когда Мира заканчивает, лекарь говорит, что не знает объяснения с одного взгляда; если и голос, и прикосновение меняются только для детей, стоит начать с вещи, которая всё время находится при них. Не обязательно искать её в моей комнате.

Я вижу блеск у Мириного ворота. Вчера в гостиной она трогала медальон, когда боялась произнести вопрос. Рядом с Илановой игрушкой мелькает цепочка такого же цвета. Перед глазами возникает последняя строка тетради Элары: «Сегодня утром Мира была без медальона и впервые…» Я не знаю, что случилось после этого «впервые», и не хочу заявлять, будто уже нашла ответ. Но впервые могу спросить о вещи, которая действительно есть у обоих детей.

— Риан, — говорю я. Он оборачивается, всё ещё держа сына на коленях. — Медальоны. У Миры и Илана одинаковые медальоны их матери. Кто-нибудь проверял их отдельно от детей?

Глава 12 Перед падением

Риан смотрит на дочь, затем на медальон у неё под воротником. Илан на его коленях всё ещё всхлипывает после падения; если взрослые сейчас начнут снимать с него украшение, он запомнит только то, что я коснулась его и после этого отобрали мамину вещь. Я вижу, как Риан придвигает мальчику чашку, и жду ответа, не повторяя вопроса.

— Лекарь осматривал детей с медальонами на них, — говорит он. — Это вещи их матери. Селеста принесла их несколько месяцев назад; мы считали, что сестра оставила детям обычные обереги. Врач их видел. Разбирать не просил никто, включая меня.

Лекарь не прячется за прежний осмотр. Он признаёт, что не проверял сами украшения, и просит принести из своей сумки стекло, через которое смотрит старые заговоры на вещах. Риан останавливает его: ни один предмет не будут снимать с детей, пока не объяснят им зачем. Илан не отпускает ворот. Мира так крепко держит папку, что её ответ всё равно пришлось бы ждать.