— У меня есть запись Элары, — говорю я. — Я покажу вам страницу. Но там всего одна оборванная фраза, а дальше пусто. Я не хочу, чтобы Мира услышала готовое обвинение в адрес вещи матери только потому, что я не сумела дочитать мысль прежней хозяйки.

Мира поднимает голову. Она слышит обрывок впервые; я не доставала тетрадь перед ней после ночи у моей двери. Риан просит лекаря побеседовать с Иланом в детской, а сам обещает прийти позже. Мальчик спрашивает, остаётся ли медальон при нём. Отец отвечает, что сейчас никто ничего не забирает. Эдна уводит его, держа за другую руку, а я остаюсь в маленькой гостиной с Мирой и Рианом. Дверь открыта; няня сможет услышать, если дочь позовёт её обратно.

Я приношу тетрадь из своей комнаты. По дороге несу её раскрытой за корешок: страшно, что последняя строка окажется не такой, какой я помню. Мира ждёт за столом, отодвинув папку к отцу. Я показываю ей начало записи, потом обрыв. «Сегодня утром Мира была без медальона и впервые…» Девочка проводит взглядом до того места, где перо прорезало бумагу, и вопросительно смотрит на меня. У меня нет следующей страницы. Я не могу выдавать собственные догадки за слова Элары.

— Она следила, когда я его ношу? — спрашивает Мира. В голосе больше злости, чем испуга. — Перед тем как упасть, всё требовала снять его. Я думала, она хочет отнять ещё и мамину вещь.

Риан поворачивается к дочери. О медальоне она не рассказывала ему в письме: там были ночные визиты, запертая дверь и слова, которых она боялась. Теперь ей приходится возвращаться в последний день, когда Элара была жива. Я закрываю тетрадь, чтобы девочка не чувствовала, будто от неё ждут продолжения чужой записи, и прошу рассказать только то, что сама помнит. Если не захочет, мы остановимся.

Мира смотрит на отца и наконец кладёт папку на стол. Тогда, в последние сутки перед падением, она пришла из сада с Иланом. Элара ждала возле лестницы, хотя раньше после ссор старалась не встречаться с детьми при Эдне. На этот раз няня была рядом. Элара сперва спросила об украшении у Миры на шее и велела снять его. Не объяснила, что ищет, не попросила разрешения посмотреть. Девочка ушла бы в детскую, но Элара встала между ней и ступенями.

— Я услышала «сними, пока я сама не сорвала», — говорит Мира. — А Эдна сказала, что вы просто попросили. Я не поверила ей. Мне казалось, взрослые договорились ничего не слышать, когда вы говорите со мной.

— Я тогда тоже слышал просьбу, — тихо признаётся Риан. Он приехал уже после падения и не мог видеть эту сцену; речь о рассказе Эдны. Мира поправляет его, и он не спорит: он знал слова няни, но тогда не слышал их сам. Я отмечаю, как тяжело ему даётся такая мелкая точность после вчерашнего опыта. Для дочери именно из этих неточных пересказов складывались месяцы, когда ей казалось, что она одна слышит угрозы.

— Что случилось дальше? — спрашиваю я. На столе остаётся её царапина от стекла, тонкая белая черта возле большого пальца. Она накрывает её другой рукой и рассказывает, что Элара сказала ещё раз: «Просто сними его и послушай меня». Эдна повторила слова почти так же. Мира услышала обещание сделать больно, если не подчинится. Она прижала цепочку к шее и позвала брата, чтобы он шёл к няне.

Я не знаю, каким голосом говорила прежняя Элара. Записи показывают её страх и злость, но не возвращают ту женщину в коридор. Мира помнит подробность, которой не было в тетради: когда Элара обратилась к Илану с обычным вопросом о прогулке, он ответил спокойно. На мгновение девочке показалось, что она сама делает из простых слов угрозу. Потом мачеха опять потребовала медальон, и Мира перестала разбираться, что слышат остальные.

— Она подошла сзади, когда я хотела пройти, — говорит Мира и отодвигает стул от стола, показывая расстояние. Риан напрягается, однако не просит её возвращаться на прежнее место. — Взялась за цепочку вот здесь. Я дёрнулась, и застёжка впилась мне под волосы. Мне было больно от её пальцев. Я думала, она сейчас порвёт то, что осталось от мамы.

Я опускаю руки на колени, чтобы она видела: повторять этот жест я не стану. За окном стучит по подоконнику ветка; Мира отвлекается на звук, отпивает воды и продолжает без подталкивания. Эдна успела встать между ними. Цепочка осталась целой, но девочка потом долго не подпускала никого к затылку, даже когда застёжку нужно было поправить. Письмо отцу она уже отправила прежде этой ссоры; теперь ей казалось, что о маминой вещи он узнает слишком поздно и рассердится на неё за непослушание.

— Ты могла мне написать обо всём, — говорит Риан. Мира смотрит на него так, что он сам слышит, как поздно прозвучали эти слова. Он поправляется: — Мне жаль, что тебе приходилось выбирать, о какой части сказать. Я приехал из-за твоего письма, но ты не должна была доказывать, что достаточно напугана.

Мира не отвечает сразу. Она осторожно вытаскивает медальон поверх платья, и я вижу на цепочке маленькое новое звено. Раньше принимала его за починку старого оберега. Спрашивать, когда именно его вставили, хочется немедленно, но сейчас девочка всё ещё рассказывает о руке у своей шеи. Я жду, пока она сама уберёт вещь обратно под воротник.

Риан спрашивает, что произошло с Эларой после этой сцены. Мира знает лишь то, что видела: та ушла в свою комнату, позже кто-то услышал падение на лестнице. Девочка не стояла рядом в момент падения. Она смотрит на меня, словно боится, что я потребую назвать виновного. Я закрываю тетрадь на оборванной записи и говорю, что рассказа о цепочке достаточно; обвинять её в чужом падении никто не будет. Риан повторяет это своими словами, обращаясь к дочери по имени.

Когда Мира идёт к двери, я остаюсь у стола. На странице Элара успела написать только «была без медальона». Позже в тот же день она потребовала его снять и так испугала Миру, что девочка перестала ждать ответа на уже отправленное письмо отцу. Между этими событиями чего-то не хватает. Я снова открываю тетрадь и показываю Риану дату. Прежняя Элара могла заметить одну обычную фразу, услышанную Мирой правильно, но не успела объяснить, почему решила проверить именно украшение. Спросить об этом теперь можно только у девочки, которая знает, когда его сняла.

Глава 13 Тот единственный раз

— Она знает, когда снимала украшение, — говорю я Риану, ещё держа тетрадь раскрытой. Он не возражает против вопроса, но просит меня закрыть её прежде, чем позовёт дочь: Мира только что рассказала о самой страшной для неё ссоре и не обязана разгадывать чужую недописанную фразу. Я оставляю книгу в комнате, а он идёт к детской. Из коридора слышу, как он предлагает дочери вернуться на несколько минут или поговорить после обеда. Она выбирает сейчас, потому что после обеда обещала Илану помочь с рисунком.

Мира садится напротив нас, не пряча медальон под платье. Я спрашиваю, бывало ли, чтобы его снимали надолго, ещё до той ссоры. Девочка качает головой. Потом проводит пальцем по маленькому новому звену цепочки и сама останавливается. Эдна, сидящая у открытой двери, замечает это движение раньше меня. Она вспоминает, что утром в день падения Мира принимала ванну, а после купания застёжка зацепилась за гребень и цепочка порвалась. Няня взяла украшение для починки.

— Оно лежало у вас в шкатулке, — говорит Мира. — Илан даже просил показать, как вы вставляете звено. Вы сказали, что нельзя трогать инструменты. Я думала, вы вернули его до завтрака.

Эдна исправляет её осторожно: починила к полудню. Несколько часов того утра девочка ходила без вещи матери. Я прошу Миру вспомнить не всё утро, а один разговор с Эларой, который не закончился ссорой. Она хмурится, словно просьба сама по себе неправильная. Риан не торопит; ему тоже придётся признать, что рядом с привычным страхом могло быть короткое исключение, которое он пропустил.

— Она пришла в комнату, когда я искала ленту для волос, — наконец говорит Мира. — Я думала, будет ругаться: оставила мокрое полотенце на стуле. Она сказала: «Я не сержусь». Я и услышала «Я не сержусь». Тогда это было странно. Обычно она сразу спрашивала, почему мы опять сделали что-то назло.