Селеста берёт два листа и читает их, пока Мира придерживает салфетку с украшением: мамину вещь нельзя просто отодвинуть как мусор. Девочка сама просит повторить вторую часть опыта. Я кладу ладонь на стол; она касается моих пальцев и задерживается, чтобы тётя увидела. Боли нет. Лекарь признаёт наблюдаемое и не берётся назвать причину до осмотра.

Илан всё это время стоит рядом с отцом и сердится, когда ему предлагают на сегодня остановиться. Он говорит, что уже пробовал раньше, а теперь хочет, чтобы тётя тоже услышала, как он отвечает. Риан напоминает: медальон надевать необязательно; достаточно повторить приятные слова без него. Мальчик упрямо просит свою цепочку. Я могла бы поддержать отца, но тогда Илан остался бы с мыслью, что взрослые опять говорят о нём вместо него. Прошу лишь договориться о коротком опыте и о том, кто поможет снять вещь, если он скажет «хватит». Он выбирает Миру.

Мальчик не ждёт, пока ему предложат написанную фразу. После того как сестра застёгивает цепочку, он смотрит на меня и спрашивает, сержусь ли я за разорванный рисунок. Я отвечаю, что ухо у лошади приклеено и злиться мне не на что. Илан морщится. Он услышал что-то другое, но, вместо того чтобы объяснять, требует снять украшение. Мира делает это у стола; он оставляет медальон у отца, как вчера, и идёт ко мне. Между нами ещё остаётся два шага, когда я говорю, что всё хорошо.

Он застывает. В комнате Селеста опускает письмо в футляр, и крышка стукает об стол. Илан не просит тишины; он просто смотрит на меня и говорит: «Ещё раз». Я повторяю. Ему мало одного совпадения, он просит снова. Риан открывает рот, чтобы остановить сына, и я качаю головой: мальчик считает не слова, а возможность услышать их без последующей угрозы. Я говорю «Всё хорошо» в третий раз. Илан осторожно трогает мои пальцы, сперва одним своим, затем ещё двумя. Он выжидает, словно боль может опоздать.

— Ну? — спрашивает Селеста слишком быстро. Илан одёргивает руку. Я почти отвечаю вместо него, но девочка возле меня мотает головой: брату нужно самому. Он снова тянется, хватает мою ладонь всей своей маленькой ладонью и удерживает её так крепко, что у меня белеют пальцы. Я не обнимаю его и не говорю четвёртый раз, что всё хорошо. Ему достаточно того, что я остаюсь на месте. Вчера он коснулся и ушёл; сегодня, когда Мира предлагает показать тёте свою запись, он не отпускает.

Риан смотрит на нашу сцепленную руку. Он звал лекаря, слушал жалобы, разнимал детей с женой и верил им. Правильно делал: их страх был настоящим. Но теперь при нём два листа показывают, что Элара могла говорить правду одновременно с детьми. Он просит лекаря подтвердить результат; тот видел две одинаковые фразы и два разных ответа Миры, однако о причине судить до осмотра медальонов отказывается.

— Я передала их такими, какими получила после ремонта, — говорит Селеста. Она всё ещё держит письмо, хотя детям уже нечего в нём перечитывать. — Они старые. Может быть, за эти годы с ними что-то случилось. Я не знала, что Мира слышит такое.

Мне хочется спросить, отчего Селеста сама не предлагала снять украшения. Но Мира поворачивается к ней прежде меня. За этой девочкой и её тётей годы общей жизни; я могу задать вопрос о ремонте, но не отнять у Миры её собственный вопрос.

— Вы говорили нам никогда их не снимать, — напоминает Мира. Селеста отвечает привычным мягким голосом: они принадлежали маме, девочка могла забыть медальон или потерять его. Мира кивает, словно принимает объяснение, и тут же уточняет, что тётя сказала ещё кое-что. Даже если Элара попросит снять цепочку, нельзя соглашаться. Риан просит повторить эти слова, не поправляя дочь. Селеста замечает, что Мира путает дни: после ссоры она могла запомнить обычный совет как предупреждение.

Мира берёт свою папку, которая лежит возле рисунка Илана. Я помогаю придержать переплёт, когда она перелистывает старые страницы. На одной из них нарисованы гости на свадьбе: детские фигурки с неловко большими руками, две ленты на креслах. День она помнит не из страшной недели перед падением. Селеста приехала после свадьбы, когда Элара ещё приносила ей книги и Илан сам просил почитать перед сном. Тётя застегнула цепочку и сказала: мама хотела, чтобы медальон оставался при Мире; снимать его нельзя, даже если новая жена попросит. Я поднимаю взгляд на Селесту. Она не поправляет название дня, только спрашивает, зачем Мира рисовала тот праздник, если он её расстроил.

— Тогда она мне нравилась, — отвечает девочка. Она снова смотрит на страницу и проводит пальцем мимо двух лент, не трогая нарисованное лицо мачехи. — Мне даже обидно было, что вы будто думаете, что она захочет забрать мамину вещь. А потом всё началось.

Илан не хочет уходить к обеду, пока тётя не ответила. Мира обещает пересказать разговор без страшных слов. Он наконец отпускает мою руку и идёт с Эдной. Я остаюсь рядом с его сестрой: она ещё держит папку, хотя больше не прячется за ней.

— Ты уверена, что я говорила именно об Эларе? — спрашивает Селеста. — Может быть, я сказала, что никто не должен снимать мамино украшение без твоего согласия?

Мира помнит и следующий разговор: она спросила, зачем Эларе такое просить, а Селеста ответила, что взрослые иногда хотят избавиться от напоминания о прежнем браке. Тогда тётя сама пожалела о словах и попросила не думать о плохом. Я вспоминаю тетрадь прежней Элары и её оборванную запись, но не объявляю ответ найденным. Мы знаем, что девочка слышала предупреждение ещё до первых угроз; кто изменил вещи, пока неизвестно.

— Откуда вы знали, что она попросит снять медальон? — спрашивает Мира. У Селесты нет мгновенного ответа. Девочка вынимает из папки лист с той фразой, которую вчера произнесла без боли, и кладёт перед тётей. — Перед падением она всё повторяла: «Сними его и послушай меня».

Глава 17 Она почти успела

Селеста смотрит на лист так долго, что Мира убирает ладонь: не хочет, чтобы тётя снова спрашивала, помнит ли она точно. Селеста поднимается. Она говорит Риану, что предупреждение ребёнку не становится доказательством порчи и что Мира после сегодняшнего опыта может связать два разных воспоминания. Я вижу, как девочка отводит лист к себе, и прошу Селесту спорить со взрослыми, если ей нужно спорить, а не разбирать при Мире её память. Мира остаётся у стола по собственному желанию. Риан тоже не прогоняет её.

— Я требую одного: не превращай подозрение в обвинение, — говорит Селеста брату своей покойной сестры. — Если я сказала ребёнку беречь вещь матери, я не знала, что в ней окажется что-то страшное.

Риан складывает письмо матери и записи опыта отдельно. Он не объявляет Селесту виновной. Но пока происхождение изменений не установлено, она не остаётся с детьми одна и ничего им не передаёт, даже если это назовут подарком матери. Селеста усмехается, будто услышала приговор под видом предосторожности. Я не могу обвинять её за эту горечь, как не могу позволить ей обсуждать с детьми запрет отца. Когда она спрашивает Миру, боится ли та её теперь, Риан пресекает вопрос. Девочка может сказать сама, если захочет.

Мира не отвечает. Лекарь предлагает унести медальоны для осмотра, однако Риан ещё не выбрал мастера и не хочет выпускать вещи без записи, кому и когда их передали. Я поддерживаю отсрочку: после стольких месяцев гадания одна ночь под замком не изменит результата. Селеста уходит из детской вслед за лекарем. Я слышу, как у дверей она просит Риана снова показать письмо сестры; он обещает поговорить с ней позднее. Когда дверь закрывается, Мира сдвигает папку и спрашивает, можно ли теперь рассказать о том дне до конца. Она прежде говорила о захвате цепочки, но всякий раз обрывала рассказ на чужом падении.

Эдна садится рядом с ней, не за спиной. Я беру тетрадь Элары, принесённую Рианом, и открываю на последней странице. «Утром Мира была без медальона и впервые…» Дальше женщина так и не дописала. С чего она начала замечать разницу, мы знаем только со слов ребёнка. Прошу Миру рассказывать по порядку, а если устанет — остановиться. Риан придвигает ей воду и сам остаётся напротив, чтобы видеть, не выбирает ли она слова лишь для того, чтобы избавить его от собственной вины.