Я спрашиваю, не сравнила ли она эту вину с моим появлением. Риан говорит, что она спросила, решал ли он вчера вместо неё, кто я ей. Он ответил, что не имеет такого права. Мне хочется поблагодарить, но тогда его слова прозвучат как услуга мне; для дочери они были необходимы сами по себе. Я складываю три листа один над другим в том порядке, в каком они пришли. На последнем маленькая чернильная клякса, которую Мира не стала переписывать. Это мне нравится больше безупречного письма, которое кто-то мог бы сочинить за неё.

Ужин проходит осторожно, но не в молчании. Илан показывает сестре нового коня с тремя ушами, Мира наконец смеётся: с такой головой ему будет трудно пройти в дверь. Я не напоминаю ей о письмах. Когда она просит передать хлеб, я подвигаю тарелку по столу, чтобы ей не пришлось брать прямо из моей руки. Она смотрит на движение, потом сама передаёт тарелку Илану. Риан успевает заметить, что дочь делает это без просьбы, и не отмечает событие вслух. Я понимаю, почему ему хочется праздновать, но ей лучше просто спокойно доесть.

Перед сном у дверей появляется записка для Риана от родственников: они собираются приехать завтра обсудить подарки первой жены и «порядок в доме». Селеста, по словам посыльного, тоже знает о визите, но её имени в письме нет. Риан складывает приглашение, не читая детям. Мира уже услышала слово «подарки» и спрашивает, опять ли кто-то принесёт медальоны. Он отвечает, что новых вещей не примет и сам поговорит с роднёй. Я смотрю на три её листка у меня в руке. Завтра вопрос о том, кто я для детей, могут попытаться решить люди, которые не видели, как она писала ни одного слова.

Глава 28 Я выбрал ее сам

Риан кладёт письмо родственников рядом с тремя листками Миры. Говорит, что поговорит с гостями внизу и попросит детей не встречаться с ними до конца разговора. Мира возражает ещё до завтрака: о ней будут говорить, а она опять останется ждать решения за закрытой дверью. Мы договариваемся иначе. Она и Илан могут быть в соседней гостиной с Эдной, дверь останется открытой; если им станет тяжело, они уйдут без объяснений. Я спрашиваю Илана отдельно, хочет ли он слушать. Он отвечает, что хочет видеть, не привезли ли ему ещё мамину вещь. Риан обещает показать любой свёрток прежде, чем тот попадёт к детям.

К полудню приезжают двое родственников первой жены и знакомый семьи, который прежде слышал истории о жестокой мачехе. Их имена мне говорили, но ни с одним я ещё не разговаривала достаточно, чтобы угадывать намерение. Селеста прибывает следом. Риан соблюдает своё ограничение: тётя здоровается с детьми при нём и оставляет свёрток в прихожей нераспечатанным. Она обещала не передавать ничего сама и держит слово, хотя обиженно смотрит, как Илан стоит у ног Эдны вместо того, чтобы подойти обнять её.

Гости начинают вежливо. Спрашивают о медальонах, о починке, о том, не требуют ли дети вернуть портреты матери. Риан рассказывает об осмотре мастера и о запрете новых украшений до выяснения, кто изменил оправы. О вырванной странице и чужой душе мы с ним решили не говорить посторонним. Я стою у окна, откуда вижу детей: Мира слушает через открытую дверь, Илан разглядывает закрытый свёрток. Когда один из гостей произносит «бедные дети» так, будто их нет рядом, я прошу говорить тише или обратиться к ним с вопросом. Он смущённо оглядывается, но не меняет темы.

Затем родственница напоминает, что даже без порчи жена Риана закрывала детскую. В старых письмах между семьями её называли жестокой и предлагали удалить из дома. Она спрашивает, неужели после осмотра медальонов Риан теперь считает все жалобы ложью. Я хочу ответить, но он поднимает руку, не заставляя меня молчать; это его разговор с людьми, которым он позволял судить о собственной дочери. Он говорит, что Мира и Илан действительно пострадали. Прежняя Элара кричала, хватала Миру и запирала детей. Никто не станет отменять это только потому, что в медальонах нашли чужие волосы.

Гость переводит взгляд на меня и с опасливой вежливостью спрашивает, почему тогда я по-прежнему живу возле детей. Риан отвечает: женщину, которая сейчас находится здесь, он видел рядом с ними после падения. Она выполняла письменные обещания, останавливалась по их просьбе и помогла проверить то, что взрослые прежде пропустили. Она им не угрожает. Я понимаю, что он не раскрывает мою историю, но и не пытается заявить, будто нынешняя женщина всегда была безупречна. Гость явно ожидал простого оправдания или изгнания; ему нечем спорить с тем, что дети сами держали листы опыта.

Селеста просит не объявлять Мирин страх исцелённым только потому, что медальоны сняты. Я соглашаюсь раньше Риана: вчера девочка ушла от меня после разговора, и это было её право. Тётя смотрит в сторону открытой двери, где племянница стоит, не выходя к нам. Риан повторяет, что запрет оставаться с детьми одной и передавать вещи без его осмотра действует для всех, включая дорогих им людей. Один из гостей негромко говорит соседу, что теперь суровый отец защищает свою «жестокую жену», тогда как детям вновь велено привыкать к ней. Мира слышит это и убирает ладонь с дверного косяка.

Риан подходит к гостям, но не заставляет их повторять шёпот для наказания. Говорит достаточно громко, чтобы слышали слуги в прихожей и дети. Использовать детский страх для травли женщины он больше не позволит. Страх был настоящим; его нельзя превращать ни в обвинение детей во лжи, ни в повод притвориться, будто любая женщина с лицом Элары сегодня опасна. Он просит родственников задавать вопросы ему, не обсуждать дочь у открытой двери и не выносить в дом истории о наказании, которого не было. Я вижу, как Лисса в прихожей перестаёт прятаться за подносом. Даже для тех, кто здесь работает, эти слова устанавливают правило.

Родственница указывает на письмо Миры, отправленное отцу до падения. Если дочь просила вернуться, может быть, она и убедила его жениться прежде, когда сказала, что любит будущую мачеху? Риан впервые поворачивается к детской двери. Мира стоит рядом с братом и слышит продолжение старого обвинения, которое он пытался снять с неё вчера. Я собираюсь попросить гостей прекратить, но он отвечает сразу, не отдавая дочери необходимость защищать себя. «Жениться решил я». Он повторяет, что тогда был взрослым, знал обе стороны, сделал выбор сам и отвечал за его последствия. Не ребёнок, не Селеста, не чужой совет. Мира никогда не выбирала ему жену.

После этих слов гости перестают искать фразу, которая заставит детей подтвердить чью-то правоту. Они просят показать письмо первой жены об украшениях; Риан позволяет прочитать копию и забирает её обратно. Свёрток в прихожей он осматривает при владельце: внутри старая книга матери, без украшений и вложенных листов. Спрашивает детей, хотят ли они её сейчас. Илан согласен посмотреть позднее, Мира просит поставить на общую полку, а не вручать ей при всех. Я переношу книгу туда с её разрешения. Она не прикасается ко мне, но не отводит взгляд, когда я возвращаюсь из комнаты.

Селеста уезжает вместе с роднёй, не попытавшись остаться с детьми без Риана. У порога она говорит, что мать хотела бы видеть их радостными, и Мира отвечает, что книга им понравится, когда они её прочтут. Ни тётя, ни девочка не предлагают обнять друг друга для вида. Риан провожает гостей и закрывает наружную дверь только после того, как убедится, что слуги не остались обсуждать услышанное при детях. Я помогаю Эдне убрать чашки. Она благодарит за то, что мы не вынесли на публику её ошибку с коробкой; я отвечаю, что завтра нам всё равно нужно решить, как впредь принимать такие вещи. Сегодня дети уже выдержали достаточно взрослых разговоров.

Мира приходит ко мне перед сумерками за тремя своими листами. Я думала, она попросит уничтожить их после слов отца, но ей нужны копии в собственной папке. Мы переписываем их вместе; она оставляет у меня исходные с кляксой. Когда я начинаю выводить вторую строку, она поправляет маленькое «никогда»: для неё важно, что я действительно ни разу не заставляла её верить, а не просто чаще других спрашивала разрешения. Я возвращаю карандаш, чтобы она сама вписала слово. За дверью Илан зовёт отца показать мамину книгу. Мира не торопится к нему, пока не закончит собственную фразу.