Меня обжигает желание подсказать ей, что это и есть доказательство. Но одно воспоминание можно незаметно подогнать под надежду, особенно если взрослая женщина уже подсказывает, чего ждёт. Я прошу назвать что-нибудь ещё из того утра. Мира долго думает и вспоминает, что Элара помогла найти ленту, не касаясь её самой. Разговаривали недолго. После обеда, когда цепочку вернули, прежняя тревога появилась снова. Об этом она тогда не думала; детей редко просят отмечать, во сколько им стало страшно.

Риан берёт лист с двумя фразами из папки и кладёт рядом с тетрадью Элары. У листов разные даты и разные авторы. Один говорит о нынешнем опыте, другой — о том, что прежняя женщина успела заметить до падения. Он не складывает их в доказанный ответ, пока Мира смотрит на него. Вместо этого спрашивает дочь, уверена ли она, что медальон уже был на ней к началу ссоры у лестницы. Она берётся за новое звено и кивает: Эдна застегнула его сама после обеда. Няня подтверждает, показывая, как закрепила цепочку.

— Я тогда решила, что она сердится из-за той ленты, — добавляет Мира. — Утром говорила нормально, а потом снова начала… — Она обрывает фразу. Ей трудно произнести «угрожать», когда перед ней лежат листы, где написанные слова не совпадают с услышанными. Я не забираю у неё это слово; она имеет право называть услышанное так, как оно звучало.

Эдна спрашивает, не позвать ли Селесту. Та знает семейные вещи лучше, хранила их до того, как передала детям. Предложение кажется естественным; ещё недавно я сама хотела расспросить тётю о медальонах. Риан говорит, что сперва выяснит всё, что видели люди в этой комнате. Селеста сейчас с Иланом и может помочь ему успокоиться после падения. Я не замечаю в Эднином вопросе ничего, кроме привычки обращаться к человеку, который много лет утешал детей.

Мира смотрит на медальон. Под стеклом ничего не видно, кроме потемневшей оправы и тусклого отблеска окна. Для нас это возможная вещь, которую надо проверить; для неё — подарок матери, переданный через любимую тётю. Если я попрошу снять его, мой голос может снова прозвучать приказом, которого я не произносила. Я беру чистый лист и пишу предложение о короткой проверке, затем отдаю его Эдне. Няня передаёт девочке, не приближаясь ко мне.

«Мы хотим проверить, меняется ли то, что ты слышишь, когда медальон снят. Решать тебе. Я не подойду к застёжке». Мира читает сама, затем подвигает бумагу отцу. Он дочитывает и кладёт её перед дочерью, чтобы она оставалась у неё. Я вижу, как Мира закрывает медальон ладонью: она не защищает предполагаемую порчу, она бережёт то, что осталось от матери. Риан замечает то же и не берётся за украшение.

— Ты не должна ничего делать ради нас, — говорит он. — Если хочешь, врач сначала осмотрит вещь на тебе. Если не хочешь и этого, мы подождём. Я мог остановить ту ссору раньше. Сейчас не повторю её чужими руками.

Мира вскидывает голову при слове «подождём». Вчера отец объяснял, что ещё не знает, кому верить. Сегодня сын кричал от моей руки, а лекарь спрашивал о том, что дети носят постоянно. Ей тоже нужен ответ, но решаться ради него страшно. Она просит оставить застёжку нетронутой ещё минуту и уходит к открытому окну. Через стекло видно Илана с Селестой: мальчик уже взял карандаш и пытается нарисовать лошадь с той же длинной гривой, что на вчерашнем листе.

— Если я сниму, а вы опять скажете что-нибудь страшное, — произносит она, не оборачиваясь, — папа услышит это так же, как я? Или мы снова будем спорить?

Риан подходит к окну, но оставляет между ними расстояние. Он обещает записать каждое слово заранее и показать Мире лист. Я добавляю письменно, что она может остановить проверку после первого же предложения и уйти к Эдне. Девочка возвращается к столу, сравнивает оба обещания. Несколько дней назад она велела мне сесть у двери и не входить; я исполнила это без объяснений. Сейчас у неё есть основание хотя бы проверить, сдержим ли мы новое.

Она просит Эдну остаться рядом. Няня встаёт за её стулом, но не касается украшения. Риан достаёт чистую страницу и отворачивается к конторке, выбирая фразу так, чтобы я ещё не знала её. Мне хочется взглянуть, но тогда Мира подумает, что мы подстроили и этот опыт. Я смотрю на её руки. Она долго нащупывает застёжку, один раз отпускает и делает вдох, словно перед прыжком в холодную воду.

— Не держите меня, если передумаю, — говорит она. Я отвечаю письменно одним словом: «Обещаю». Риан читает его вместе с дочерью. Мира кивает Эдне, но та только убирает волосы девочки в сторону, когда Мира сама просит об этом. Щелчок застёжки почти не слышен. Медальон оказывается у Миры на ладони. Она не кладёт его ни на стол, ни в мою руку; удерживает у себя и, глядя на лист, который отец всё ещё прикрывает, говорит:

— Теперь скажите это. Только сначала покажите мне, что там написано.

Глава 14 Сними его

Риан показывает дочери свой лист, пока она держит медальон на ладони. Мне он протягивает страницу лишь после того, как Мира прочитала сама. «Я останусь здесь, пока ты не попросишь меня уйти». Я произношу её, глядя на бумагу. Мира шевелит губами, повторяя за мной, и вдруг поднимает глаза.

— Вы так и сказали, — произносит она. — Что останетесь, пока я не попрошу уйти.

Эдна закрывает ладонью рот. Риан переворачивает страницу и просит дочь написать услышанное. Мира выводит фразу почти буква в букву и впервые не прячет лист от меня. Я смотрю на её запись с опасливой радостью: одно совпадение ещё можно объяснить случайностью.

— Надо сравнить, — говорит Мира и надевает медальон обратно. Я не помогаю. Застёжка путается в волосах; Эдна спрашивает разрешения и освобождает прядь. Девочка берёт новый лист, оставляя прежнюю запись себе. Риан показывает ей всё то же предложение.

Я читаю с листа тем же голосом. Мира сразу сжимает карандаш так, что он оставляет точку на бумаге. Я замолкаю, не дожидаясь, пока она напишет страшное. Мне нельзя решать за неё, продолжать ли; Риан тоже не двигается. Девочка заставляет себя дописать: «Будешь просить меня уйти — я всё равно останусь». При последних словах она отталкивает лист, как отталкивала первые наши записи, и просит Эдну забрать его со стола.

— Я опять это слышу, — говорит она отцу. — Не потому что ждала. Я прочитала твою фразу заранее.

Риан просит её не надевать медальон в третий раз. Мира сама расстёгивает застёжку и укладывает цепочку на салфетку, которую Эдна подаёт ей. Пальцы у девочки дрожат. Подарок мамы не стал для неё менее дорогим за одну минуту.

— Когда снимала в первый раз, вы правильно услышали, — говорю я и осекаюсь. Эта фраза нужна мне, чтобы унять собственное волнение, а ей приходится жить с тем, что несколько месяцев близкий взрослый на самом деле был иным человеком, чем она слышала. Я пишу на обороте листа: «Можно больше не проверять. Ты уже показала достаточно». Мира прочитывает и не отвечает. Потом кладёт рядом свою руку, ладонью вверх.

— Вы сказали, что не станете меня трогать, пока я не попрошу, — напоминает она. — Я сейчас прошу. Но только за руку, и отпустите, если скажу.

Мне вспоминается вчерашний крик Илана. Я спрашиваю, готова ли она к тому, что может снова заболеть, даже без медальона. Риан не прячет испуга; предлагает сначала дать ей коснуться его руки, чтобы знать, где остановиться. Мира делает это, потом поворачивается ко мне. Её прежняя царапина уже зажила, но место заметно на свету. Я придвигаю свою ладонь к её пальцам и замираю за пару сантиметров. Последнее расстояние проходит она сама.

Я жду, что она дёрнется. Мира смотрит на наши руки, потом на отца. Мы держимся совсем легко. Когда я начинаю разжимать пальцы, она удерживает их ещё на мгновение.

— Совсем не больно, — говорит Мира. Слова даются ей не сразу. — Когда вы раньше расчёсывали мне волосы, было так же. Потом я отвыкла помнить, что так бывает.

Риан придвигает ей стул: она всё это время стояла, хотя сама не заметила. Я отпускаю руку только после её короткого кивка. Мне хочется обнять её, но это желание принадлежит мне, а сегодняшний выбор был её. Мира опускается на стул, растирает пальцы другой ладонью и вдруг смеётся с изумлением. Смех заканчивается быстро: в соседней комнате Илан тоже носит медальон, и несколько минут назад он кричал от моего прикосновения.