Глава 4 Напиши

Я кладу чистый лист рядом с тетрадью. За дверью Эдна спрашивает Миру, крепко ли держится повязка. Та отвечает не сразу. Я вынимаю перо из чернильницы, но капля падает на край стола: пальцы после разговора в коридоре никак не успокоятся. Если написать ей «я хотела сказать другое», Мира услышит знакомое обвинение, только теперь ещё и прочтёт его моим почерком.

На бумаге появляются две строки о разбитом стакане. «Я не угрожала тебе». Следом — «Ты не так поняла». Я смотрю на них, пока чернила сохнут, и с досадой зачёркиваю. Девочка сама видела кровь на ладони; зачем я начинаю с того, что защищаю себя? Мне нужно предложить ей что-то такое, о чём не придётся спорить с Рианом или Эдной. Я переворачиваю лист чистой стороной вверх.

«Я не войду в твою комнату без разрешения. Если хочешь, чтобы я ушла, просто напиши».

Я выводила свои прежние записки совсем иначе. Здесь перо само наклоняется вправо к концу строки, как на страницах тетради Элары; от сходства мне хочется отложить его. Но Мира знает этот почерк. Я подписываюсь «Элара» и не прячу лист в конверт: пусть Эдна увидит каждое слово, прежде чем решит, стоит ли показывать его девочке.

Утром Лисса приносит завтрак и находит меня за столом. Я почти не спала: сперва прислушивалась, не плачет ли Мира за стеной, потом опасалась пропустить её шаги в коридоре. От чашки пахнет горьким отваром. Я отпиваю и морщусь; только теперь замечаю, как пересохло во рту. Прошу Лиссу передать лист Эдне, чтобы та отдала его Мире, если девочка согласится прочитать. Лисса откладывает полотенце и изучает записку. Я не отнимаю бумагу; если в доме должно быть меньше тайных разговоров, начинать нужно с себя.

— Вы опять напишете ей, что она вас оговорила? — спрашивает служанка, не поднимая глаз от строки. — После того письма отцу девочка ждёт, что вы потребуете объяснений.

— Здесь нет требования. Передай Эдне, пусть посмотрит сама. Если Мира не захочет, верните лист мне. — Я переставляю чернильницу дальше от скатерти, чтобы дать Лиссе место положить записку обратно. Она, однако, складывает бумагу. Это первое действие в доме, которое я попросила сделать для детей и которому никто не воспротивился.

Пока Лисса идёт по коридору, я пытаюсь вспомнить, что знала о детях прежняя хозяйка. На туалетном столике стоят два засушенных цветка между страницами книги; в коробке с нитками лежит детская закладка с кривым рисунком солнца. Возможно, их оставила Мира, когда ещё приходила сюда без страха. Я не трогаю закладку. Каждый предмет в комнате способен оказаться объяснением, но без памяти я слишком легко придумываю вместо неё красивую историю.

К полудню записка не возвращается. Я слышу, как дети выходят на прогулку через боковую дверь. Риан идёт с ними, и Илан громко рассказывает о лошади, которую видел у ворот. Потом внизу долго слышны голоса работников, занятых новой дверью детской. Снятый замок звякает о каменный пол. Я подхожу к открытому окну и слушаю этот звук с неожиданным облегчением. Если дети перестанут бояться быть запертыми, мне не обязательно присутствовать при этом изменении.

После обеда приходит Эдна. Она приносит свежую повязку для моего затылка, потому что лекарь просил менять её ежедневно, и кладёт сложенный лист на край стола. Я тянусь к нему, но няня придерживает бумагу одним пальцем. На её лице видна усталость человека, который ночью успокаивал сразу двоих детей, а утром объяснял Мире мои слова.

— Она читала сама, — говорит Эдна. — Я была рядом. Она спросила, не буду ли я читать вслух. Я сказала, что могу, если она захочет. Она не захотела.

— Как отреагировала? — Я жду дурных новостей и не пытаюсь скрыть этого. Эдна смотрит на меня с недоумением, словно прежде я волновалась лишь о том, поверит ли мне Риан.

— Прочитала ещё раз. Потом спрятала под книгу, пока Илан не видел. — Няня отпускает лист и принимается осторожно снимать с меня повязку. — К вечеру попросила перо. Я не давала ей подсказок. Даже хотела сказать хозяину раньше, но Мира просила дождаться, пока ответ вернётся к вам.

Лист пахнет тем же мылом, что полотенце в детской. На обороте детским почерком выведено: «Я вам не верю». Ниже после оставленной пустой строки — «Почему вы заперли нас тогда?» Я перечитываю второй вопрос несколько раз. Рядом Эдна накладывает чистую ткань на затылок, и от прикосновения немного кружится голова; я удерживаюсь за стол, чтобы не мять бумагу.

— Я не просила у неё ответа, — говорю я. Эдна крепит повязку и молча ждёт, что последует привычное раздражение. Мне бы хотелось спросить её, что сказала Элара детям за запертой дверью. Но вопрос написан не мне в удобной беседе с няней. Мира решилась задать его самой женщине, которая повернула ключ.

— Она долго писала? — спрашиваю я вместо этого. Эдна развязывает прежнюю повязку, сворачивает испачканную ткань внутрь. Пока она занималась бинтом, я не заметила, насколько сильно сжала лист в другой руке.

— Сначала хотела вернуть пустой. Потом несколько раз переписывала. — Няня поднимает взгляд. — После того случая у неё по ночам не было света в комнате. Дверь открыли, а она ещё долго сидела на полу возле брата. Если ответите, пожалуйста, не говорите ей опять, что она придумала страх.

— Не скажу. — От повязки чуть легче, но стыд за незнакомую мне Элару не проходит. Я могу объяснять, что очнулась в её теле вчера, сколько угодно; для Эдны я всё ещё человек, которому она доверяла детей и от которого потом их защищала. — И не стану просить вас прятать нашу переписку от Риана. Он должен знать, что я разговариваю с его дочерью.

Эдна явно удивлена. Она собирается возразить, что у девочки должно быть право на собственный ответ, и я соглашаюсь прежде, чем она успевает заговорить: лист принадлежит Мире, мне нельзя показывать его отцу как доказательство своей правоты. Но я обязана сказать ему, что пишу дочери. Няня обещает быть рядом, если девочка пожелает снова прочесть мой ответ. В первый раз за разговор её голос звучит чуть менее официально.

Когда она уходит, я вытаскиваю из ящика чистую бумагу. На столе лежат два листа: моё обещание не входить и вопрос, который обещание позволило задать. Рядом раскрыта тетрадь с оборванной записью. Прежняя хозяйка писала для себя, чтобы выяснить, кому верить. Мира пишет мне и ждёт, приму ли я её слова всерьёз.

Я разглаживаю лист на столе. Возле слова «тогда» Мира посадила чернильную каплю и затёрла её краем рукава; можно представить, как она собиралась вычеркнуть вопрос и всё-таки оставила. Мне хочется узнать у Эдны точный час, сколько они просидели за закрытой дверью, но от этих подробностей нельзя составить ответ вместо меня. Я подношу перо к бумаге и останавливаюсь. Ответ «это была не я» у меня есть; девочке от него станет только страшнее. Ответа на её «почему» у меня нет, и я не имею права сделать вид, будто это одно и то же. Мира впервые не убежала, услышав моё имя. Она спросила меня прямо. Теперь я должна решить, какую правду сумею выдержать перед ней.

Глава 5 Я не знаю

Перо оставляет на бумаге тёмную точку. Я отодвигаю лист, беру другой и несколько раз произношу мысленно Мирин вопрос. «Почему вы заперли нас тогда?» В моей памяти этой двери нет. Эдна рассказала только то, что видела снаружи; прежняя Элара не оставила записи именно об этом вечере. Я могла бы попросить Риана объяснить причину и выдать его предположение за своё. Когда-нибудь Мира спросит, почему в тот вечер её брат плакал за запертой дверью, а я отвечу чужой догадкой. Лучше не начинать с такого.

«Я знаю, что вас запирали. Не знаю почему. Но так поступать было нельзя».

Я читаю написанное вслух, проверяя себя. Часть про «не знаю» звучит беспомощно; рядом с первой фразой, которую Мира смогла мне написать, она может выглядеть как уход от ответа. Я дописываю: «Ты имеешь право не верить моим словам. Я не буду входить без твоего разрешения». Лист по-прежнему не обещает, что прежняя Элара никогда больше не причинит ей зла. Такого обещания у меня пока нет права давать.