Спускаясь, я встречаю дворецкого. Он вспоминает, что утром Селеста прислала Эдне письмо: просьбу встретиться у сестриной могилы на несколько минут, прежде чем уехать. Он передал его няне, потому что письмо было на её имя, и не знал, что речь о детях. Я прошу передать ему копию распоряжения Риана о встречах, чтобы в следующий раз любая такая просьба доходила до отца. Дворецкий бледнеет и идёт к Лиссе, но мне уже некогда проверять, выполнил ли он просьбу. Эдна знала правило; её решение не возникло из одного ошибочного шага посыльного.

На конюшенном дворе я с трудом попадаю ногой в стремя. Риан придерживает лошадь, не пытаясь успокоить меня пустым обещанием. Он говорит, что Мира оставила точное место. В этом есть опора, которой не было бы без её листка. Я прошу его не кричать на девочку за то, что она пошла: рядом была взрослая, которой она привыкла доверять, а записка показывает, что она вспомнила наше правило даже посреди сомнений. Риан отвечает, что разговор с дочерью будет потом. Сейчас ему нужно успеть к часовне раньше, чем карета тронется с места.

Мы выезжаем через сад, минуем закрытую оранжерею и сворачиваем к деревьям. По тропе ещё видны следы трёх пар ног. Риан не пускает коней в галоп на узком мокром участке: сломать им ноги сейчас было бы легче, чем выиграть несколько минут. Я держусь следом и снова читаю Мирину фразу в памяти — «скоро вернёмся». Она не знала, что встреча может закончиться иначе. У последнего поворота на дорогу к часовне слышен скрип стоящей кареты. Мы спешиваемся за деревьями. Риан показывает мне боковую стену здания: там есть окно, которое летом оставляют приоткрытым. Изнутри доносится голос Селесты. Илан отвечает ей так тихо, что я не разбираю слов. Я оставляю поводья Риану и иду к окну, пока карета всё ещё стоит на месте.

Глава 32 Последнее прощание

Под окном часовни пахнет мокрым камнем и травой, прибитой к дорожке колёсами. Я встаю на низкий бортик, придерживаясь за раму. Она открыта ровно настолько, чтобы видеть боковую скамью и половину памятной плиты. У Селесты в руках папка, которую она вчера так и не оставила у Риана. Мира сидит рядом с Иланом, Эдна стоит возле двери; на её плаще остались капли дождя. Изнутри никто не видит меня за витражной створкой. Я показываю Риану, оставшемуся в тени упряжи, что дети здесь. Он посылает кучера отвести лошадей Селесты подальше от входа, а сам обходит часовню к двери с другой стороны.

Селеста достаёт письмо матери и читает только начало. Сестра когда-то просила посадить у плиты белые цветы, потому что Мира смешно произносила их название. Девочка уточняет, какие именно; тётя называет их, и я вижу, как напряжение на лице Миры ненадолго уступает настоящему любопытству. Илан спрашивает, помнила ли мама, как он боялся шмелей. Селеста присаживается к нему и отвечает, что однажды его пришлось уносить из сада вместе с горшком: он вцепился в землю и не отпускал. Мальчик улыбается, но затем утыкается в рукав. Эдна подаёт ему платок, не заставляя вытереть глаза при всех.

Я могла бы войти сейчас. У Риана уже есть Мирина записка, дети невредимы. Но Илан плачет у могилы матери, и если мы ворвёмся с обвинениями посреди её письма, Селеста сможет снова выдать себя за единственного взрослого, который им позволил помнить. Я остаюсь у окна, а Риан ждёт моего знака у двери. Если тётя попробует вывести их к карете, он остановит её раньше меня. За эту минуту ожидания я злюсь на себя и всё равно держу ладонь на раме, чтобы не ударить по стеклу от каждого услышанного слова.

Селеста передаёт Мире несколько листов. Девочка переворачивает первый к свету, не прижимая к груди, как когда-то медальон. Спрашивает, можно ли забрать письма к отцу, чтобы он их посмотрел. Тётя отвечает, что писала их мать, и не стоит каждый раз просить у Риана разрешение прочесть её слова. Эдна в первый раз вмешивается: письма можно осмотреть позже, она сама принесёт их. Селеста напоминает ей о сегодняшней поездке так, словно это подтверждает право няни решать. Эдна опускает протянутую руку. Мира складывает листы в папку, но оставляет её на скамье и говорит, что сейчас не собирается ничего забирать тайком.

От этой фразы Селеста меняется. Она закрывает папку и тихо спрашивает Миру, почему та стала бояться даже маминой бумаги. Девочка отвечает, что бумагу не боится; ей неприятно, когда вещи снова отдают без спроса и просят скрыть от отца. Селеста уверяет, что ничего такого не требовала. Илан тянется к письму, желая увидеть мамины буквы, но сестра просит его подождать. Я вижу, как между ними впервые за поездку возникает разное желание. Эдна тоже видит: она шагает к скамье, однако Селеста встаёт прежде неё.

— Ваш отец теперь слушает эту женщину во всём, — говорит Селеста, убирая письма. — Вчера он и при родственниках позволил ей говорить о вас так, будто она знает, что чувствовала ваша мама.

Мира поворачивается к плите, на которой выбито материнское имя, и спрашивает, где именно я говорила за её мать. Селеста не называет слов. Вместо этого напоминает о снятых медальонах и о том, что прежняя жена Риана после падения словно стала другим человеком. Она подбирает «словно» так осторожно, что у меня неприятно холодеют ладони. Неужели она узнала нашу тайну? Но следующие слова показывают: для неё это способ заставить детей сомневаться, а не знание о том, кто я. Она говорит, что никто даже не знает, какая женщина сейчас рядом с их отцом и его ли это настоящая жена.

Эдна застывает между ней и дверью. Илан спрашивает, собирается ли нынешняя Элара тоже уйти. Я едва не срываюсь с бортика: мы с Рианом не говорили детям об отдельном доме, а Селеста заставляет мальчика ждать ещё одного ухода. Мира наклоняется к брату и говорит, что взрослые уже объяснили им случившееся после падения, а тёте необязательно рассказывать всё про их семью. Селеста видит эту границу и пытается обойти её иначе. Родственники матери готовы принять детей, пока Риан разбирается со своей новой женой; это не наказание и не побег, а передышка. Я замечаю, как Эдна раскрывает рот, но за сестрой первым отвечает Илан: он не хочет уезжать от папы.

— Папа знает, что они нас ждут? — Мира не берёт протянутую ей руку. Селеста говорит, что Риан сердится и пока не способен рассуждать спокойно. Девочка повторяет вопрос, глядя на Эдну. Няня молчит. Мне хочется крикнуть им, что отец здесь, за стеной, но после этого разговор оборвётся прежде, чем Мира получит право самой отказать. Я делаю Риану знак у двери: оставайся, карету не выпускать. Он кивком отвечает, что понял. Мира поднимается со скамьи и, проходя мимо тёти, забирает только свой шарф. — Значит, он не знает. Мы идём домой.

Селеста напоминает, что она сестра их матери и вправе увезти их от женщины, которую не знает. В её голосе страх смешался со злостью. Мира останавливается: она любит тётю и ждёт, что та наконец скажет «хорошо, я провожу вас». Вместо этого Селеста зовёт Илана. Мальчик стоит возле скамьи, не в силах выбрать между сестрой, няней и тётей, у которой на лице слёзы. Карета снаружи ещё не отъехала; колёса скрипят по гравию, когда её отводят от входа. Селеста принимает звук за готовность кучера и направляется к двери. Эдна преграждает ей дорогу, прежде чем я успеваю отойти от окна. Просит оставить разговор на сегодня, потому что дети уже отказались.

Селеста оглядывается на неё с таким удивлением, что Эдна невольно уступает полшага. Она спрашивает, почему няня вообще привела их, если теперь будет мешать попрощаться. Эдна пытается ответить, что соглашалась на несколько минут у могилы, а не на поездку к родственникам. Селеста обещает не заставлять Миру и обращается к Илану, словно мальчик может самостоятельно разрешить вывоз обоих. Я больше не жду. Спускаюсь с бортика, обхожу угол часовни и слышу, как Риан от двери зовёт меня шёпотом: карета стоит, кучер держит лошадей. Пока я пересекаю короткую дорожку, изнутри доносится Мирино «Илан, идём». Он не отвечает.

Через открытое окно я в последний раз вижу их сбоку. Селеста снимает овальную брошь с засушенным цветком. Говорит Мире, что это вещь её матери и, если письма сейчас слишком тяжелы, можно взять хотя бы её. Девочка отстраняет протянутую руку и напоминает, что больше не надевает никаких украшений без проверки. Селеста соглашается слишком легко. Она поворачивается к мальчику, который по-прежнему смотрит на буквы в раскрытом письме. Эдна делает движение к нему, но останавливается, когда Селеста спрашивает, помнит ли он эту брошь на мамином платье. Илан кивает. Она прикалывает её под его воротником, где цветок скрыт от сестры складкой ткани. Мальчик вздрагивает от холодной оправы, но позволяет поправить застёжку.